Григорий пришёл на следующий день, как и обещал.
Утро было холодное, с инеем. Я выгоняла корову на двор, когда увидела его у калитки. Стоял, переминался с ноги на ногу.
— Клава, — сказал он. — Можно войти?
Мать вышла на крыльцо, вытирая руки о передник. Посмотрела на него, на меня.
— Пусть войдёт, — сказала я.
Он прошёл во двор. У крыльца остановился, снял шапку.
— Здравствуйте, Марья Петровна.
Мать кивнула. Ничего не сказала.
— Я поговорить с Клавой, — сказал он. — Можно?
— Говори, — сказала я. — Здесь.
Он помялся. Потом протянул узелок.
— Вот. Принёс тебе. Платок твой, что у матери оставался. И ещё кое-что.
Я не взяла.
— Говори, зачем пришёл.
Григорий опустил руку с узелком. Вздохнул.
— Клава. Я вчера сказал и сегодня повторю. Вернись. Я был неправ. Признаю. Погорячился, наделал глупостей. Но теперь всё понял.
Я молчала. Смотрела на него — на эти знакомые черты, сутулые плечи, на руки, которые когда-то меня обнимали. А потом вспомнился удар.
— Что понял? — спросила я.
— Что ты жена. Настоящая. Не то что... — Он осёкся. — Не то что другие. Ты терпеливая, работящая. С тобой дом был домом.
— Терпеливая, — повторила я.
— Ну да. Я ценю это. Теперь ценю.
Мать стояла на крыльце, скрестив руки на груди. Молчала.
— А раньше не ценил? — спросила я.
— Раньше... раньше я был не в себе. Я же с боёвки пришёл. Голова была другая. Сама понимаешь.
— Понимаю.
— Ну вот. — Он шагнул ближе. — Давай забудем. Начнём сначала. Вернёшься — и заживём. Как раньше.
— Как раньше, — сказала я тихо. — Это как?
Он нахмурился.
— Ну, как положено. Муж, жена, дом. Всё как у людей.
— А Лидка?
Григорий дёрнулся.
— Лидка — ошибка. Забыл её. Больше не хожу.
— А она тебя отпустила?
— Да при чём тут она! — Голос его стал резче. — Я к тебе пришёл, а ты мне про Лидку!
Вот оно. Старая нотка. Раздражение. Нетерпение. Привычка командовать.
— Ты ко мне пришёл, — сказала я спокойно. — А я спрашиваю.
— Спрашиваешь... — Он сжал кулак, потом разжал. — Ладно. Отпустила. Выгнала, если хочешь знать. Надоел ей. Довольна?
— Нет.
— Что нет?
— Мне всё равно на ваши отношения.
Гриша смотрел на меня — и я видела, как меняется его лицо. Сначала растерянность. Потом — злость.
— Слушай, Клавдия. Я к тебе по-хорошему пришёл. С повинной. А ты что? Нос воротишь?
— Не ворочу. Слушаю.
— Слушаешь! — Он шагнул ещё ближе. — А решать когда будешь? Я жду, а ты думаешь. Сколько можно думать?
— Сколько надо.
— Надо! — Он скривился. — Ты же мне жена! По закону! Я тебя зову домой — а ты кочевряжишься!
— Я не кочевряжусь.
— А что тогда? Я тебе сказал — вернись. Чего ещё надо? На коленях просить?
Я смотрела на него. На этого человека, которого ждала четыре года. Которого любила когда-то. Теперь он стоял передо мной и требовал, чтобы я вернулась. Не просил, потому что увлёкся другой. Требовал.
— Гриша, — сказала я. — Ты меня не любишь.
Он осёкся.
— Что?
— Не любишь. Никогда не любил. Тебе нужна была жена, чтобы дом держала, чтобы обед варила и молчала. А я для тебя не человек. Удобство.
— Ты что несёшь?
— Правду. Ты ко мне не прикасался месяцами. Ты ходил к другой при всей деревне. Ты колотил меня. А теперь когда там стало плохо — вспомнил. Вот, мол, Клавка, она всё стерпит.
— Я же извинился!
— А что мне от твоих извинений?
Григорий стоял, сжав кулаки. Лицо потемнело.
— Ты что, совсем рехнулась? Я — муж! Твой муж! А ты мне тут...
— Был муж, — сказала я. — Когда уходил к Лидке — перестал.
— Да ты...
— Гриша. — Голос мой был ровный, спокойный. Сама удивилась. — Уходи. Мне нечего тебе сказать.
Он стоял, смотрел на меня. В глазах — злость, обида, непонимание. Как так? Она же всегда слушалась. Она же терпела. А теперь — отказывает?
— Пожалеешь, — сказал он тихо. — Ещё как пожалеешь.
Развернулся и пошёл к калитке.
У ворот остановился, обернулся.
— Мать придёт. Поговорит с тобой. Может, тебя хоть она образумит.
И ушёл.
Матушка подошла, встала рядом.
— Ну вот, — сказала она. — Сказала.
— Сказала.
— И как тебе?
Я подумала.
— Легче.
Мать кивнула. Обняла меня за плечи.
— Правильно сделала, дочка. Нечего там делать.
Мы стояли так, вдвоём, на холодном дворе. Корова мычала. Петух орал где-то за забором.
Обычный день. Но внутри — другое. Будто камень с груди свалился.
Свекровь
Прасковья Тимофеевна пришла через три дня. День был солнечный.
Я была в огороде, перебирала последнюю капусту. Услышала голоса у калитки — мать разговаривала с кем-то. Голос знакомый, резкий.
Вышла из-за угла и замерла.
Женщина стояла у крыльца. В тёмном платке и старой кофте. Лицо суровое, губы поджаты.
— А, вот и она, — сказала свекровь, увидев меня. — Пришла поговорить.
— Говорите.
— Не здесь. — Она посмотрела на мать. — С глазу на глаз.
— Здесь, — сказала я. — При матери. Мне скрывать нечего.
Свекровь помолчала. Потом пожала плечами.
— Ладно. Пусть слушает. — Она шагнула ближе. — Клавдия. Хватит дурить. Возвращайся домой.
— Нет.
— Как это — нет? Гришка пришёл, позвал. Чего тебе ещё надо?
— Ничего от вас не надо.
— Ничего! — Свекровь усмехнулась. — Посмотрите на неё. Ничего ей не надо. А дом кто будет держать? Хозяйство кто? Я одна не справлюсь, руки уже не те.
— Лидка справится.
— Лидка выгнала его. Или не слыхала?
— Слыхала. Мне всё равно.
Свекровь смотрела на меня — и в глазах её была не злость. Раздражение. Непонимание. Как так? Всегда была послушная, а тут — упёрлась.
— Клавдия, — сказала она другим тоном, мягче. — Ну что ты, в самом деле. Мужик погулял — и вернулся. Бывает. У всех бывает. Надо прощать.
— Прощать?
— Да. Баба должна прощать. Семью сохранять. Ты же не девочка, понимаешь.
— Понимаю, — сказала я. — Только я не семью сохраняла. Я терпела. Терпела, когда он ко мне не прикасался. Терпела, когда уходил к другой. Терпела, когда руку прикладывал.
— Ну, погорячился...
— А вы молчали. — Голос мой был ровный. — Видели — и молчали. Сами говорили — заслужи, чтобы смотрел иначе. Сама виновата. Не держишь.
Свекровь отвела глаза.
— Я мать. Я за сына.
— За сына. А я кто была? Прислуга? Рабочие руки?
— Ты была жена!
— Была. — Я сделала шаг вперёд. — А теперь — нет. И не буду.
Свекровь смотрела на меня — молча, долго. Потом сказала:
— Пожалеешь. Одна останешься. Кому ты нужна брошенка?
— Это моё дело.
— Твоё... — Она покачала головой. — Гордая стала. Ну-ну. Посмотрим, как эта гордость тебя накормит.
Развернулась и пошла к калитке.
— Прасковья Тимофеевна, — сказала я ей вслед.
Она остановилась, обернулась.
— Передайте Грише. Пусть больше не приходит. И вы тоже. Нам не о чем разговаривать.
Свекровь стояла, смотрела на меня. Потом усмехнулась — криво, недобро.
— Ну, гляди. Сама решила — сама и расхлёбывай.
Я посмотрела на калитку, за которой скрылась свекровь. На дорогу, ведущую туда — к дому, где прожила четыре года. Где ждала, надеялась, терпела.
Мать подошла, встала рядом. Обняла меня. Крепко, молча.
— Молодец, дочка. Молодец.
***
Вечером сидели с матерью у печи. Отец дремал на лавке — ему стало лучше, но силы ещё не вернулись.
— Он больше не придёт, — сказала я.
Мать кивнула.
— Знаю. Видела его лицо, когда уходил.
— Какое?
— Пустое. Понял наконец.
Мы молчали. Огонь потрескивал в печи. За окном темнело.
— Мам, — сказала я. — Как ты думаешь... Семён...
Мать посмотрела на меня. Улыбнулась.
— Хороший мужик. Надёжный.
— Я не о том.
— А о чём?
Я не знала, как сказать. Что чувствую рядом с ним что-то, чего не чувствовала с Гришей. Что-то тихое, тёплое. Покой.
— Рано ещё, — сказала матушка, будто угадав мои мысли. — Но время есть. Никто не торопит.
— А если он...
— Если он — хороший человек, то подождёт. А если нет — значит, не твой.
Она встала, поправила платок.
— Спи, дочка. Завтра много дел.
Сосед
Утром пришёл Семён.
Принёс дров — наколол ещё утром, пока я была в огороде. Сложил у крыльца, аккуратно, ровно.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что.
Он сел на ступеньку, достал кисет. Начал сворачивать самокрутку.
— Слыхал, что свекровь приходила, — сказал он, не глядя на меня.
— Слыхал? Откуда?
— Деревня маленькая. Все всё знают.
Я села рядом. Не близко, а на другом конце ступеньки.
— И что говорят?
— Разное. — Он выпустил дым. — Одни — что правильно сделала. Другие — что дура, мужа не удержала.
— А ты что думаешь?
Мжчина помолчал. Потом сказал:
— Я думаю, что каждый сам знает, как ему жить. И никто не вправе указывать.
Мы сидели молча. Дым от самокрутки поднимался вверх, таял в холодном воздухе.
— Семён, — сказала я.
— Что?
— Почему ты помогаешь нам?
Он затянулся. Выпустил дым.
— Потому что могу. И потому что хочу.
— Просто так?
— Просто так. — Он повернул голову, посмотрел на меня. Глаза серые, спокойные. — Или ты думаешь, что я чего-то жду?
Я не ответила.
— Я ничего не жду, — сказал он. — Просто вижу, что людям тяжело. Могу помочь — помогаю. Вот и всё.
— Вот и всё, — повторила я.
— Да. — Он встал, отряхнул колени. — Ладно. Пойду. Ежели что — зови.
— Сём.
Он остановился.
— Спасибо, — сказала я. — Правда.
Он кивнул. Пошёл к калитке.
У ворот обернулся.
— Клав. Ты правильно сделала. То, что сегодня. Правильно.
И пошёл. Я сидела на крыльце, смотрела ему вслед. Внутри было тихо. Спокойно. Будто после долгой бури наконец наступила тишина.
***
Ночью я лежала и думала. О Грише. О свекрови. Что всё это кончилось.
Не жалею? Нет. Не жалею. Там было унижение, молчание, страх. Здесь — тишина, мать, отец. Работа, которая не в тягость.
И ещё — Семён. Не муж, не жених. Просто человек, который рядом.
Странно. С Григорием я прожила годы — и всегда чувствовала себя одинокой. А с этим человеком говорила всего несколько раз — и таким теплом накрывает.
И уснула.
***
Утро было морозное, ясное.
Я вышла во двор — и увидела Семёна. Он стоял у забора, говорил с отцом. Оба смотрели на крышу сарая.
— Доброе утро, — сказала я.
Мужчина обернулся. Кивнул.
— Доброе. Вот, с Иваном Алексеевичем решаем, как крышу поправить. К зиме надо бы.
— Надо, — согласился отец. — Да руки не те.
— Я помогу, — сказал сосед. — Завтра приду с инструментом.
Отец посмотрел на него — долго, внимательно. Потом сказал:
— Спасибо тебе, Семён. Добрый ты человек.
— Да ладно. — мужчина смутился. — Что там. Соседи же.
Он попрощался, пошёл к калитке. Я догнала его.
— Семён!
Он остановился.
— Спасибо тебе за помощь нашей семье. Но почему ты это делаешь?
Он помолчал. Посмотрел на меня.
— Потому что вижу — ты хорошая. И родители твои хорошие. И потому что... — Он замялся. — Потому что мне не всё равно...
Продолжение:
Спасибо за ваши тёплые слова! Радостно видеть, что мои труды нравятся читателям. Ваша Мара
Что ещё почитать: