Морозы в том году пришли рано.
Уже к середине ноября землю сковало так, что вода в колодце покрывалась ледком за ночь. Я вставала затемно, грела воду для скотины, помогала матери по хозяйству. Руки привыкли к холоду, к работе, к этой новой жизни.
Григорий больше не приходил. После того разговора, после свекрови — как отрезало. Я ждала, что он ещё явится, что снова будет требовать. Но нет.
Зато пошли слухи.
Соседка Матрёна, забежав за солью, рассказала матери:
— Гришка-то твоей Клавки совсем опустился. Лидка его выгнала, домой к матери вернулся. Прасковья Тимофеевна ходит чернее тучи.
Мать кивала, слушала. Потом, когда Матрёна ушла, посмотрела на меня.
— Слыхала?
— Слыхала.
— И что думаешь?
Я молчала. Стояла у печи, помешивала кашу. Думала о том, что ничего не чувствую. Ни радости, ни жалости. Пусто.
— Ничего, — сказала я наконец. — Его дело.
***
Через неделю случилось другое.
Я шла от колодца, несла ведро. У калитки стояла баба незнакомая — из соседней деревни, видать. Смотрела на меня, щурилась.
— Ты Клавдия будешь? Григория Уфимцева жена?
— Была жена, — сказала я.
— Ну вот и ладно. — Баба усмехнулась. — Меня Лидка послала. Та самая. Велела передать: пусть, говорит, твоя Клавка мужика своего забирает. Надоел он мне. И ей, говорит, надоел. Пусть разбираются сами.
Я поставила ведро на землю.
— Передай Лидке: мне он не нужен.
Баба покачала головой.
— Ну, дело ваше. Только он, говорят, по деревне ходит, жалуется. Мол, жена бросила, к другому ушла.
— К какому другому?
— А кто ж знает. Люди болтают.
Она ушла. Я стояла у калитки, смотрела ей вслед. Внутри поднималось что-то — не злость, не обида. Усталость от всего. Сколько можно?
***
Вечером я сидела с матерью у печи. Отец уже спал — ему всё ещё нездоровилось. В избе было тепло, тихо. Только огонь потрескивал.
— Мам, — сказала я. — Надо разводиться.
Мать подняла голову. Посмотрела на меня — долго, внимательно.
— Ты серьёзно думаешь, дочка?
— Серьёзно. Пока я ему жена по бумагам, он будет приходить, требовать, слухи пускать. А я хочу, чтобы всё кончилось.
— Развод — дело тяжёлое, — сказала мать. — В газете печатать будут. В суд ходить. Люди узнают.
— Пусть узнают.
— И свекровь твоя не отстанет. И Гришка.
— Пусть.
Мать помолчала. Потом вздохнула.
— Ну, раз решила — делай. Я тебя не отговариваю. Только подумай хорошо.
— Я уже подумала и решилась.
Мы сидели молча. Огонь догорал. За окном выла метель.
Решено.
Райцентр
На следующей неделе я пошла в райцентр.
Дорога была долгая — вёрст пятнадцать по зимнику. Морозило, но я шла быстро, не останавливаясь. В голове крутилось одно: только бы хватило духу.
Райцентр показался к полудню. Маленький городок, несколько каменных домов, деревянные бараки. У здания суда толпились люди — кто с бумагами, кто просто так, погреться.
Я вошла внутрь.
В коридоре было холодно, пахло сыростью и чернилами. На лавках сидели женщины — усталые, закутанные в платки. Мужчин почти не было.
— Вам куда? — спросила баба в сером халате.
— На развод подавать.
Она посмотрела на меня без удивления и осуждения. Видать, не первая.
— Третья дверь налево. К секретарю.
Я пошла. У двери остановилась, перевела дух. Руки дрожали — от холода или от страха, не разберёшь.
Постучала.
— Войдите.
Комната маленькая, тесная. За столом сидел мужчина средних лет, в очках, с усталым лицом. Перед ним лежала стопка бумаг.
— Слушаю.
— Я хочу подать на развод.
Он поднял глаза. Посмотрел на меня поверх очков.
— Садитесь.
Я села на стул. Он взял чистый лист, обмакнул перо.
— Фамилия, имя, отчество.
— Уфимцева Клавдия Ивановна.
— Мужа?
— Уфимцев Григорий Петрович.
— Причина развода?
Я помолчала. Как сказать? Что он ходил к другой? Что поднимал руку? Что смотрел сквозь меня, будто я пустое место?
— Не живём вместе, — сказала я. — Он ушёл к другой женщине. Потом вернулся к матери. Совместной жизни нет.
Секретарь записывал, не поднимая головы.
— Дети есть?
— Нет.
— Имущество общее?
— Нет. Дом его матери.
— Понятно. — Он закончил писать, отложил перо. — Вот что, гражданка Уфимцева. Процедура такая. Сначала подаёте заявление в народный суд. Суд вызывает вашего мужа, пытается примирить. Если не выходит — дело передаётся в областной суд. Там и решают.
— Сколько это займёт?
— Месяца два-три. Может, больше. Зависит от обстоятельств.
— А газета?
— Да. Объявление о разводе публикуется в местной газете. За ваш счёт.
Я кивнула. Знала об этом. Мать предупреждала.
— Сколько стоит?
Он назвал сумму. Немного — но для меня деньги были на счету.
— Хорошо. Подаю.
Он протянул мне бумагу.
— Вот. Заполняйте. Подпись внизу.
Я взяла перо. Рука всё ещё дрожала, но почерк вышел ровный. Вывела своё имя, его имя. Причину. Дату.
Поставила подпись.
— Вот, — сказала я, протягивая бумагу.
Секретарь взял, посмотрел.
— Хорошо. Вашему мужу пришлют повестку. Явиться в суд. Ждите.
Я встала. Ноги были ватные, но голова ясная.
— Спасибо.
Вышла в коридор. Бабы на лавках смотрели на меня — кто с любопытством, кто с сочувствием. Я прошла мимо, не глядя.
На улице было морозно, ясно. Солнце светило, снег искрился. Я стояла на крыльце суда и дышала глубоко, медленно.
Сделано. Первый шаг сделан.
***
Обратно шла легче.
Не потому что устала меньше — потому что внутри стало спокойнее. Будто камень, который давил столько месяцев, наконец сдвинулся.
Дома мать встретила у калитки.
— Ну?
— Подала.
Она кивнула. Обняла меня — крепко, молча.
— Молодец, дочка. Молодец.
Повестка
Григорий получил повестку через две недели.
Об этом я узнала от Матрёны — она всё знала, всё слышала.
— Гришка-то твой рвёт и мечет, — сказала она матери. — Кричит, что не пойдёт ни в какой суд. Что жена его опозорила на всю округу.
— Пусть кричит, — сказала я.
— А свекровь твоя, Прасковья, ходит по деревне, всем рассказывает, какая ты плохая. Мол, бросила мужа, к другому ушла.
— К какому другому?
Матрёна замялась.
— Ну, говорят… про Семёна. Мол, он к вам часто ходит.
Я почувствовала, как кровь бросилась в лицо.
— Семён нам помогает. По-соседски. И всё.
— Да я-то знаю, — Матрёна махнула рукой. — Но люди болтают.
Когда она ушла, мать посмотрела на меня.
— Не обращай внимания. Пусть болтают.
— Легко сказать...
***
Суд назначили на январь.
Григорий пришёл, ведь куда деваться, повестка есть повестка. Я его увидела в коридоре суда — сутулого, злого, в старом ватнике. Он посмотрел на меня и отвернулся.
Судья был немолодой, с седыми усами. Говорил негромко, но твёрдо.
— Гражданка Уфимцева подала заявление о разводе. Гражданин Уфимцев, что вы можете сказать?
Григорий встал. Помялся.
— Она сама ушла. Я не выгонял. Просил вернуться — не хочет.
— Почему ушла?
— Не знаю. Характер у неё.
Судья посмотрел на меня.
— Гражданка Уфимцева?
Я встала. Голос был ровный.
— Он ходил к другой женщине. При всей деревне. Потом ушёл к ней жить. Потом вернулся к матери. На меня руку поднимал. Совместной жизни не было.
Григорий дёрнулся.
— Враньё! Один раз было, и то…
— Тихо, — сказал судья. — Есть свидетели?
— Вся деревня знает, — сказала я.
Судья помолчал. Потом сказал:
— Суд предлагает вам примириться. Обдумать своё решение. Даётся срок — один месяц. Если за это время примирение не состоится, дело будет передано в областной суд.
Григорий открыл рот — хотел что-то сказать. Но судья уже встал.
— Заседание окончено.
***
На улице Григорий догнал меня.
— Клава. Подожди.
Я остановилась. Посмотрела на него — на это лицо, которое когда-то любила. Сейчас оно казалось чужим.
— Чего тебе?
— Ты правда хочешь развода? Чтоб все знали?
— Да.
— Ты понимаешь, что это… что люди будут говорить?
— Пусть говорят.
Он шагнул ближе. В глазах мелькнуло что-то — не злость, не обида. Растерянность.
— Клава. Я же… я признал, что был неправ. Чего тебе ещё?
— Ничего, — сказала я. — Мне ничего от тебя не нужно. Только развод.
— Ты к этому… к Семёну?
— Это не твоё дело.
— Не моё?! — Голос его стал громче. — Ты моя жена! По закону!
— Была жена. Скоро не буду.
Я развернулась и пошла. Он крикнул мне вслед:
— Пожалеешь! Одна останешься!
Я не обернулась.
Месяц
Месяц прошёл быстро.
Работа, хозяйство, забота об отце — дни сливались в один. Григорий не приходил. Свекровь тоже. Только слухи ползли — о суде, о разводе, о том, какая я плохая.
Я старалась не слушать. Но иногда доходило.
Однажды у колодца меня окликнула баба незнакомая:
— Ты та самая Клавдия? Что мужа бросила?
— Он меня бросил, — сказала я.
— А в суд зачем? Тихо бы разошлись, как люди.
— Тихо не вышло.
Баба покачала головой.
— Ну-ну. Смотри. Мужики-то таких не любят. Которые в суд бегают.
Я промолчала. Взяла ведро и пошла домой.
***
Семён приходил по-прежнему.
Помогал с дровами, с крышей. Говорил мало, работал много. Иногда оставался на чай — сидел, молчал, смотрел в окно.
Однажды я спросила:
— Семён. Ты слышал, что про меня говорят?
Он поднял глаза.
— Слышал.
— И что думаешь?
— Думаю, что люди много болтают. А ты делаешь то, что считаешь правильным.
— А ты? Тебя не смущает, что… ну, про нас говорят?
Он помолчал. Потом сказал:
— Клав. Я тебе ничего не навязываю. Ты это знаешь. Но если ты спрашиваешь, что я думаю… Я думаю, что ты сильная. И что ты заслуживаешь лучшего, чем то, что было.
Я смотрела на него. На это простое лицо, на серые спокойные глаза.
— Спасибо... — сказала я тихо.
— Не за что.
Он допил чай, встал.
— Пойду. Ежели что — зови.
У двери остановился. Обернулся.
— Клав. Когда всё закончится… когда ты будешь свободна… Можно мне прийти? Просто поговорить?
Я не ответила сразу. Он ждал терпеливо, без нажима.
— Можно, — сказала я наконец.
***
В феврале пришла бумага из областного суда.
Мать принесла её с почты, положила на стол.
— Вот. Тебе.
Я взяла конверт. Развернула. Прочитала.
«Брак между гражданином Уфимцевым Григорием Петровичем и гражданкой Уфимцевой Клавдией Ивановной расторгнут решением областного суда от…»
Я читала и не верила. Вот оно. Чёрным по белому. Расторгнут.
— Ну? — спросила мать.
— Развели.
Она подошла, обняла меня.
— Ну и слава богу. Теперь свободна.
Я стояла, держа бумагу в руках. Свободна!
Четыре года ждала. Год мучилась. И вот — свободна.
После
Жизнь потекла по-другому.
Я больше не была «Гришкина жена». Я была Клавдия. Просто Клавдия.
Слухи постепенно стихли. Появились новые сплетни, новые события. Люди забывают быстро.
Григорий, говорили, совсем опустился. Пил, не работал. Мать его постарела за эти месяцы на десять лет. Мне было жаль её — иногда. Но не настолько, чтобы что-то менять.
Свекровь я больше не видела. И не хотела видеть.
***
Весна пришла ранняя, тёплая.
Снег сошёл быстро, земля просохла. Я помогала отцу в огороде — он уже оправился, но силы были не те.
Однажды вечером, когда мы сидели на крыльце, пришёл Семён.
— Добрый вечер, — сказал он.
— Добрый, — ответил отец. — Садись.
Семён сел на ступеньку. Помолчал.
— Клавдия, — сказал он. — Можно тебя на минуту?
Я встала, вышла за калитку. Он шёл рядом молча, не торопясь.
Мы остановились у старой берёзы. Он повернулся ко мне.
— Клав. Я хотел спросить.
— Спрашивай.
— Ты теперь свободна. И я… я тоже один. Давно уже. — Он замялся. — Я не тороплю. Не навязываюсь. Но если ты когда-нибудь захочешь… не быть одна… Я рядом. Я буду ждать.
Я смотрела на него. На этого человека, который столько месяцев помогал нам просто так, без требований. Который ни разу не повысил голос. Который смотрел на меня так, как Григорий никогда не смотрел.
— Семён, — сказала я. — Я не знаю, что будет. Мне ещё… нужно время.
— Я понимаю.
— Но… спасибо. За всё. За помощь. За терпение. За то, что ты есть...
Продоление:
Как думаете, что же будет дальше?
Спасибо за ваши тёплые слова! Радостно видеть, что мои труды нравятся читателям. Ваша Мара
Что ещё почитать: