Телега скрипнула, тронулась. Лидкин смех донёсся со двора — короткий, довольный.
Я стояла в сенях и слушала, как стихают колёса. Потом — тишина. Только ветер шуршит соломой на крыше, да в горнице свекровь что-то роняет.
Ноги сами понесли в дом.
Прасковья Тимофеевна сидела у печи, смотрела в огонь. Не обернулась.
— Ушёл, — сказала я.
Она молчала.
— К Лидке. Насовсем.
Свекровь шевельнулась. Подняла голову, глянула на меня — и снова отвернулась.
— Сама виновата, — сказала она тихо. — Не удержала.
Я стояла посреди горницы. Смотрела на её сутулую спину, на печь, на лавку, где он сидел час назад. На стол, за которым ел мой хлеб.
Внутри было пусто. Ни боли, ни обиды.
— Я уйду, — сказала я.
Свекровь обернулась.
— Куда?
— К родителям. Завтра.
Она смотрела на меня несколько секунд. Потом пожала плечами.
— Иди. Кто тебя держит.
И отвернулась обратно к огню.
Ночь я не спала. Лежала на кровати, смотрела в потолок. Балки тёмные, знакомые. Четыре года смотрела на них. Ждала. Считала дни. Молилась.
И вот.
В путь-дорогу
Под утро встала. Тело было тяжёлое, будто чужое. Собрала вещи — много ли их было. Две рубахи, юбка, платок, что мать давала на свадьбу. Кофта вязаная. Валенки, ещё крепкие.
Завернула в узелок. Посмотрела на горницу — пустую, серую в раннем свете.
Свекровь не вышла проводить. Слышала, как я собираюсь, но не вышла.
На крыльце я остановилась. Посмотрела на двор, за которым ухаживала. Потом на сарай, где держала кур. И в конце на забор, что латала каждую весну.
Четыре года. Всё — зря.
Я спустилась со ступеней, прошла через двор. У калитки обернулась.
Дом стоял, как стоял. Окна пустые.
«Вернусь — заживём», — сказал он тогда, уходя.
Не заживём. Я толкнула калитку и пошла.
***
До родительской деревни было вёрст семь.
Дорога знакомая — сколько раз ходила, ещё девчонкой. Мимо леса, через поле, вдоль речки. Сентябрь стоял сухой, тёплый. Листья уже желтели, но ещё не падали.
Ноги несли сами. В голове было пусто — ни мыслей, ни страха. Только шаг, ещё шаг, ещё.
К полудню показались крыши.
Родительский дом стоял на краю деревни — маленький, покосившийся. Отец всё собирался подправить, да руки не доходили.
Мать увидела меня от колодца. Замерла с ведром в руке. Потом поставила на землю, пошла навстречу.
Ничего не спросила. Обняла меня молча, крепко. Я уткнулась ей в плечо и стояла так, не шевелясь.
— Пойдём в дом, — сказала она наконец. — Чаю попьёшь.
Отец сидел на лавке, строгал ложку. Увидел меня — отложил нож, встал.
— Вернулась, — сказал он.
— Вернулась...
Он кивнул. Сел обратно, взял нож. Мать поставила передо мной кружку, села напротив.
Я молчала. Не знала, с чего начать. Да и что говорить? Они и так всё понимали.
— Ушёл он, — сказала я наконец. — К Лидке. Насовсем.
Мать вздохнула. Отец не поднял головы.
— Свекровь что? — спросила мать.
— Сказала, что я сама виновата.
Мать покачала головой.
— Вот и вся её правда. Ладно, дочка. Отдыхай. Потом поговорим.
Она встала, вышла во двор. Я осталась сидеть за столом, смотрела в кружку. Чай остывал.
— Клава, — сказал отец, не поднимая головы.
— Что, пап?
— Ты не виновата. Запомни.
И снова взялся за ложку.
В родительском доме
Первые дни я просто спала.
Просыпалась, ела, что мать ставила, и снова ложилась. Тело было тяжёлое, будто набитое камнями. Голова пустая. Ни мыслей, ни чувств — только усталость.
Мать не трогала. Приходила, садилась рядом, гладила по голове. Молчала.
На третий день я проснулась и поняла: хватит.
Встала, умылась. Вышла во двор. Солнце светило, куры копались в пыли. Обычный день. Жизнь шла своим чередом.
— Мам, — сказала я, когда она вышла на крыльцо. — Что делать надо?
Она посмотрела на меня долго и внимательно. Потом улыбнулась. Впервые за эти дни.
— Картошку перебрать. Справишься?
— Справлюсь.
Работа помогала.
Руки делали своё дело, голова постепенно прояснялась. Картошка, капуста, дрова. Утром — корова, вечером — куры. Всё как раньше, ещё до замужества.
Только внутри было по-другому. Здесь тихо. Мать рядом, отец рядом. Никто не попрекает, не давит.
Странное чувство. Будто сняли с плеч тяжёлый мешок, который я так долго несла, что забыла, как без него.
***
Через неделю пошли разговоры.
Деревня маленькая, все всё знают. К матери забегали соседки — за солью, за спичками, просто так. Смотрели на меня, кивали. Потом шептались у калитки.
Я не слушала. Пусть шепчутся. Но кое-что доходило.
— Слыхала? — сказала мать однажды вечером, когда мы сидели у печи. — Про Гришку-то твоего.
— Что там?
— Матрёна рассказывала. Она с Лидкиной соседкой знается. — Мать покачала головой. — Несладко им, говорят.
— Почему?
— Лидка-то баба крепкая. С характером. Пока он к ней бегал — всё было хорошо. А как переехал — другой разговор пошёл.
Я молчала. Ждала.
— Она его припрягла, — продолжила мать. — Дрова коли, воду носи, крышу чини. Он-то думал, что праздник с ней будет. А там работа.
— Так он же работящий.
— Для себя — работящий. А для неё? — Мать усмехнулась. — Она его, говорят, каждый день шпыняет. То не так сделал, это не так. Он огрызается. Она в ответ. Скандалят, на всю улицу слышно.
Я смотрела в огонь. Ничего не чувствовала — ни радости, ни злорадства.
— Он, говорят, уже жалеет, — добавила мать. — Но Лидка его просто так не отпустит. Она баба хваткая.
Муженёк
Через две недели я увидела сама.
Ходила в соседнюю деревню — за нитками. На обратном пути срезала через лес, вышла на дорогу — и замерла.
У колодца стоял Григорий. Сначала я его не узнала. Похудел ещё больше, сгорбился. Рубаха мятая, на щеке ссадина.
Рядом с ним — Лидка. Руки в боки, голос звонкий, злой.
— ...и чтоб к вечеру всё было готово! Я тебе что, прислуга, всё за тебя делать?
— Да сделаю я, — огрызнулся он.
— Сделаешь! Как в прошлый раз! Забор до сих пор стоит кривой!
— Сама криво показала!
— Я криво? А ты что, слепой?
Они не видели меня — я стояла за деревьями. Смотрела, слушала.
Он ссутулился ещё больше. Что-то буркнул, пошёл прочь. Лидка крикнула ему вслед:
— И вечером никуда не пойдёшь! Сидеть будешь дома!
Я стояла и смотрела ему в спину. Ничего не почувствовала. Развернулась и пошла своей дорогой.
Через время
Октябрь выдался холодным.
Отец занемог — спина болела, еле ходил. Мать крутилась как могла, но одной тяжело.
Однажды утром пришёл мужик из соседнего двора, Семён Игнатьич. Вдовец, жил один. Тихий, нелюдимый. Видела его раньше — здоровались, и только.
— Марья Петровна, — сказал он матери, — слыхал, Иван Алексеевич приболел. Надо что — помогу. Дрова там, или крышу поправить.
Мать посмотрела на него, потом на меня.
— Вот Клава покажет, что делать. Спасибо тебе, Семён.
Он кивнул. Снял шапку, прошёл во двор.
Работал молча, споро. Я показала, где дрова, где топор. Он взялся и через час была готова поленница, какую я бы три дня складывала.
— Спасибо, — сказала я, когда он закончил.
Он повернулся. Посмотрел на меня спокойно, без любопытства.
— Не за что. Ежели ещё что — зови.
И ушёл.
***
Он приходил ещё несколько раз.
То крышу поправить, то забор подлатать. Работал молча, денег не брал. Мать совала ему пирог, хлеб — он отказывался, но она настаивала.
— Хороший мужик, — говорила она мне. — Жена у него три года как померла. Один живёт. Хозяйство держит.
Я кивала. Смотрела, как он работает — неторопливо, основательно. Руки большие, тёмные от работы. Лицо простое, но не грубое. Глаза серые, спокойные.
Однажды он закончил чинить крыльцо, сел на ступеньку. Я вынесла ему воды.
— Спасибо, — сказал он.
— Тебе спасибо. Без тебя бы не справились.
Он помолчал. Отпил воды, поставил кружку.
— Ты Клавдия, да? Ивана Алексеевича дочка?
— Да.
— Слыхал, что вернулась. Тяжело было там?
Я не ответила. Он не настаивал.
— Ладно, — сказал он, вставая. — Пойду. Ежели что — зови.
И пошёл к калитке. У ворот обернулся.
— Клавдия.
— Что?
— Всё наладится. Не сразу, но наладится.
И ушёл.
Я стояла на крыльце и смотрела ему вслед. Странное чувство. Будто кто-то сказал то, что я давно хотела услышать. Без красивых слов, по-человечески.
Помощник
Степан Игнатьич стал заходить чаще.
Не навязывался — просто был рядом. То поможет с водой, то дров принесёт. Мать угощала его чаем, он сидел, пил молча. Иногда говорил с отцом — о хозяйстве, о погоде, о делах.
Со мной говорил мало.
Однажды мы столкнулись у колодца. Он нёс ведро, я тоже.
— Давай понесу, — сказал он.
— Сама справлюсь.
— Знаю, что справишься. Но тяжело же.
Я посмотрела на него. Он стоял, ждал. Без нажима, без настойчивости.
— Ладно, — сказала я. — Неси.
Он взял моё ведро, пошёл вперёд. Я шла рядом.
— Ты на военной был? — спросила я вдруг. Сама не знаю, почему.
— Был. Два года.
— Где?
— Под Сталинградом. Потом — госпиталь. Потом — комиссовали.
— Ранение?
— Контузия. Голова болела долго. Сейчас уже ничего.
Мы дошли до дома. Он поставил ведро у крыльца.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что.
Он помолчал. Потом сказал:
— Клавдия. Я знаю, что тебе сейчас не до разговоров. Но если когда захочешь — я рядом.
Ушёл. Я смотрела ему вслед. Ощущала покой и умиротворение. Какое-то новое чувство рядом с мужчиной...
Григорий
К ноябрю слухи о Григории дошли новые.
Лидка его совсем загоняла. Работать заставляла от зари до зари, а сама сидела, командовала. Он огрызался, она в ответ. Соседи говорили — чуть не каждый день скандалы. Она его уже и по щеке хлестала, при людях.
— Вот тебе и любовь, — сказала мать.
Я молчала. Думала о том, как он мне говорил: «Ты мне жена по бумагам. Чего ещё надо?» Вот и получил — официальный и гражданский брак.
— Он, говорят, жалеет, — добавила мать. — Матрёна слыхала от Лидкиной соседки. Гришка ей жаловался — мол, зря ушёл, с Клавкой хоть тихо было.
— Тихо, — повторила я. — Потому что я молчала.
— Вот-вот. А Лидка молчать не будет. Она сама кого хочешь задавит.
***
А потом он пришёл.
Вечер был холодный, ветреный. Я сидела у печи, штопала отцовскую рубаху. Мать гремела посудой в сенях.
Стук в дверь.
— Кто там? — крикнула мать.
Тишина. Потом голос — знакомый, хриплый:
— Марья Петровна. Это я. Гриша.
Я замерла. Игла выскользнула из пальцев.
Мать открыла дверь. Он стоял на пороге — в старом ватнике, шапка в руках. Лицо осунувшееся, тёмное.
— Чего тебе? — спросила мать.
— Мне бы с Клавой поговорить.
Мать обернулась ко мне. Я сидела у печи, не двигалась.
— Клава, — сказала мать. — Выйдешь?
Я молчала. Смотрела на этого мужчину, который поднял руку. Не обращал внимания. Ушёл к другой. А щас припёрся извиняться.
— Клава, — повторил он. — Пожалуйста. Поговорить надо.
Я встала. Ноги были тяжёлые.
— Выйду, — сказала я.
Мать посторонилась. Я вышла на крыльцо.
Он стоял внизу, смотрел на меня снизу вверх. Глаза — те же, пепельные. Только теперь в них было что-то другое. Не злость. Не раздражение.
Страх.
— Клавочка, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты вернулась.
Я молчала.
— Я погорячился, любимая. Зря ушёл. С Лидкой — не то. Совсем не то. Я понял теперь.
— Понял, — повторила я.
— Да. Понял. Ты — жена. Настоящая. А она...
— А она — что?
Он замолчал. Мял шапку в руках.
— Вернись, — сказал он наконец. — Домой. Я мать попрошу, она согласится. Будем жить как раньше.
— Как раньше, — сказала я тихо. — Это как? Когда ты приходил от неё и ложился рядом со мной? Когда поднимал руку? Когда говорил, что моё дело — молчать?
Он опустил голову.
— Я был неправ. Признаю. Но я изменюсь. Обещаю.
Я смотрела на него. На этого человека, которого ждала четыре года. Которого любила.
Любила ли? Сейчас — не знаю.
— Уходи, Гриша, — сказала я.
Он вскинул голову.
— Что?
— Уходи. Мне надо подумать.
— Подумать?! — В голосе мелькнула старая нотка — злая, нетерпеливая. — О чём тут думать? Я говорю — вернись. Чего ещё надо?
Я смотрела на него молча. Он осёкся.
— Ладно, — сказал он. — Думай. Но я приду ещё.
Развернулся и пошёл к калитке. У ворот остановился, обернулся.
— Клава. Я очень серьёзно. Вернись.
Я не ответила.
***
Он ушёл. Я стояла на крыльце, смотрела, как его фигура растворяется в темноте.
Ветер был суровый. Но я не чувствовала холода. Внутри было странно. Не радость, не облегчение. Что-то другое. Что-то новое.
Мать вышла на крыльцо, накинула мне на плечи платок.
— Замёрзнешь.
Я молчала.
— Что сказал? — спросила она.
— Хочет, чтобы вернулась...
Мать помолчала.
— А ты?
Я смотрела в темноту. Где-то там — дорога. Где-то там — его дом. Вернее, Лидкин дом, куда он сбежал от меня.
— Не знаю, — сказала я.
— Ну и не торопись, — сказала мать. — Думай. Время есть.
Она обняла меня за плечи. Мы стояли так, вдвоём, на холодном крыльце.
Скоро он придёт снова. И надо будет что-то отвечать.
Что — я ещё не решила...
Продолжение:
Что ещё почитать: