После того вечера Григорий перестал скрываться.
А свекровь держала его сторону. Когда я пыталась заговорить о Лиде, она обрывала:
— Не твоего ума дело. Мужик он. Ему надо.
— А мне — не надо? — спросила я однажды.
— А тебе терпеть, — ответила она. — Баба ты. Твоё дело — дом, хозяйство, муж. А не языком чесать.
Через пару дней в сельсовете раздавали муку. По трудодням.
Я пришла рано, встала в очередь. Бабы стояли кучками, перешёптывались. Когда я подошла, то разговор затих.
Потом пришла Лидия.
Она была не красавица — лицо широкое, скулы крупные, нос с горбинкой. Но яркая. Всегда в красном платке, губы накрашены, даже на работу. Фигура полная, но крепкая от силы. Ходила не спеша, с достоинством. Смеялась громко, без стеснения.
Рядом с ней я казалась серой.
Вошла, поздоровалась со всеми. Голос звонкий, улыбка лёгкая. Бабы сразу оживились, потянулись к ней.
Она встала в очередь — в трёх шагах от меня. Мы не поздоровались.
— Лидка, а правда, что у тебя Гришка Уфимцев теперь по вечерам бывает? — спросила одна из баб.
Я замерла.
Женщина не смутилась. Пожала плечами.
— Бывает. Он мужик хороший, помогает по хозяйству. Мне одной тяжело, вот и советуюсь с ним.
Бабы засмеялись — все знали, что не советуется она.
Я стояла и смотрела в пол. Мешок с мукой оттягивал руку, но я не чувствовала тяжести. Только холод и отчаяние внутри.
Развернулась и быстро вышла. Лидка посмотрела на меня. Взгляд ровный, без вызова. Но я увидела в нём жалость.
***
Теперь он уходил открыто, при свекрови, при мне. Говорил: «К Лидке пойду» — и уходил. Не спрашивал разрешения. Не оправдывался. Просто ставил перед фактом.
Прасковья Тимофеевна молчала, отводила глаза. Я тоже молчала. Потому что не знала, что говорить.
Однажды я не выдержала.
— Вы же видите, — сказала я свекрови, когда мы остались одни. — Видите, что он делает. Почему молчите?
Она подняла на меня глаза — усталые, старые.
— А что мне говорить? Он мой сын. Единственный. Я его ждала, молилась, свечки ставила. Вернулся живой — и слава богу.
— Но он унижает меня. Ходит к другой на глазах у всей деревни.
— Мужику надо, — сказала свекровь. — А ты не держишь.
— Не держу?
— Не держишь. Ходишь тут с постным лицом, молчишь, глазами зыркаешь. Мужик ласки хочет, а ты ему что?
Я задохнулась от несправедливости.
— Я не молчу. Я пытаюсь. А он отворачивается. Каждый раз!
— Значит, плохо пытаешься. — Свекровь отвернулась. — Моя мать говорила: хочешь мужика удержать — стань ему незаменимой. А ты — что?
Я вышла во двор, чтобы не расплакаться при ней. Стояла у забора, смотрела на дорогу. Темнело рано. Григорий уже ушёл к Лидке. К той, которая, видимо, «держит».
Что мне делать? Уйти к родителям? Мать, конечно, примет. Отец не скажет ни слова, но примет тоже. Только как я приду? С чем? С позором, что мужа не удержала?
И куда потом? Обратно в девки? В двадцать четыре года?
Нет. Надо терпеть. Все терпят. Зина сказала — перебесится, вернётся.
Я вернулась в дом и легла спать. Одна, как обычно.
Разговор
К декабрю я осмелилась серьёзно поговорить.
Григорий пришёл домой раньше обычного — ещё засветло. Сел за стол, поел, попросил чаю. Я налила, села напротив.
— Гриша, — сказала я, и голос не дрогнул. — Нам надо поговорить.
Он поднял глаза. Во взгляде мелькнуло раздражение.
— О чём?
— О нас. О том, что происходит.
— А что происходит?
Я сжала руки под столом, чтобы они не дрожали.
— Ты ходишь к Лидии. Вся деревня знает. Я больше не могу молчать.
Григорий поставил кружку на стол. Медленно, аккуратно. Посмотрел на меня — тем тяжёлым, новым взглядом.
— И что?
— Как — что? Ты мой муж. Ты не должен ходить к другой женщине.
— Не должен? — Он усмехнулся. — А что я должен? Сидеть в этом доме, слушать, как мать ворчит, смотреть, как ты молчишь?
— Я молчу, потому что ты со мной не разговариваешь. Потому что ты отодвигаешься каждый раз, когда я хочу быть рядом.
— Значит, сама виновата.
Я задохнулась.
— Я — виновата?
— А кто? Я с боёвки пришёл, а тут что? Баба, которая разучилась мужа встречать. Дом, где тоска. И я должен радоваться?
— Я четыре года тебя ждала.
— Ждала. — Он скривился. — Все ждали. Только ждать — это одно, а жить — другое. Я там о другом думал. Что вернусь — и будет хорошо. А тут — то же самое, что было. Ничего не изменилось.
— Изменилось. — У меня дрожал голос. — Ты изменился. Ты стал другой. Я не знаю, как к тебе подойти.
Григорий встал из-за стола.
— Хватит. Надоела эта болтовня. Ты мне жена, я тебя кормлю, крыша над головой есть. Чего ещё надо?
— Мне нужно, чтобы ты был моим настоящим мужем. Как другие, кто одной только верен.
Он уже надевал ватник.
— Перебесишься, — бросил он через плечо. — Все бабы так. Поскулят и успокоятся.
Дверь хлопнула. Я осталась сидеть за столом.
Поскулю и успокоюсь. Вот как он это видит.
***
К январю сорок шестого мне окончательно всё это надоело.
Я работала, ела, спала. Вставала, работала, ела, спала. Дни сливались в один — серый, пустой.
Однажды вечером я снова решилась.
— Гриша, — сказала я, когда он собирался уходить. — Подожди.
Он остановился в дверях.
— Чего?
— Я хочу сказать тебе кое-что. — Я встала перед ним, посмотрела в глаза. — Или она, или я. Выбирай.
Он смотрел на меня несколько секунд. Потом засмеялся. Коротко, сухо.
— Ты что, с ума сошла?
— Нет. Я серьёзно. Я больше не могу так. Или ты бросаешь её и живёшь со мной как муж — или я ухожу.
— Куда ты уйдёшь? — Он усмехнулся. — К мамке? В соседнюю деревню?
— Это моё дело.
— Твоё дело — здесь сидеть и не рыпаться. — Голос его стал жёстче. — Ты мне жена. Куда я хожу — не твоё дело. А твоё дело — дом, хозяйство, обед на столе.
— Я и так всё делаю. Но я хочу быть женой, а не прислугой.
— Хочешь? — Он шагнул ко мне, и я невольно отступила. Глаза у него были злые. — А мне плевать, чего ты хочешь. Я четыре года служил, пока ты тут картошку окучивала. Я вернулся и имею право жить, как хочу. Поняла?
Я молчала.
— Поняла, — сказала я тихо.
— Вот и молодец. — Он открыл дверь. — И больше таких разговоров не заводи.
Дверь хлопнула. Я стояла посреди избы и чувствовала, как что-то внутри начинает надламываться.
Родители
Через какое-то время, я решила наведаться к родителям.
Пошла просто проведать. Мать встретила на крыльце, обняла, повела в дом. Отец сидел на лавке, строгал что-то.
— Садись, дочка. Чай пей.
Я села за стол. Мать поставила передо мной кружку. Смотрела на меня внимательно, с тревогой.
— Ты похудела, — сказала она. — И глаза потухшие. Что случилось?
Я хотела соврать. Сказать, что всё хорошо.
Но вместо этого расплакалась.
Всё рассказала. Про его холодность, про Лидку, про свекровь. Про то, что чувствую себя никем в собственном доме.
Мать слушала молча. Когда я замолчала, она вздохнула.
— Ох, доченька. Знала бы ты, сколько баб у нас такое терпят. Думаешь, у меня всё гладко было?
Я посмотрела на отца. Он сидел, склонив голову над работой, но я знала — слышит.
— И что делать?
— А что тут сделаешь? Терпеть. Ждать. Он перебесится, вернётся. Мужики — они такие.
— А если не вернётся?
Мать помолчала.
— Тогда решать тебе. Но знай, дочка: дверь у нас всегда открыта. Вернёшься — примем. Без вопросов.
Отец поднял голову. Посмотрел на меня — молча, долго.
— Мать правду говорит, — сказал он. — Вернёшься — примем. Но решать тебе.
Я кивнула. Допила чай, обняла мать. Пошла обратно.
По дороге думала: может, и правда вернуться? Может, хватит терпеть?
Но пока не решилась.
***
Как-то я шла по деревне, а Лидка мне навстречу. В ярко-красном платке, юбка новая под шубой, губы накрашены. Шла не спеша, будто на прогулку.
Поравнялась со мной — и остановилась.
— Здравствуй, Клавдия.
Голос спокойный, ровный. Без вызова, но и без стыда.
Я молчала. Смотрела на неё и не знала, что сказать.
— Ты на меня не сердись, — продолжила она. — Я не специально. Просто так вышло.
— Так вышло, — повторила я. — У тебя с моим мужем!
Она пожала плечами.
— Он сам приходит. Я не зову. Но и не выгоняю. — Помолчала. — Мне одной тяжело. Мужа потеряла, хозяйство держать не на что. А Гришка помогает. И мне легче, и ему — не скучно.
— Тебе легче, — сказала я тихо. — А мне что?
Лидка посмотрела на меня — долго, внимательно.
— А тебе, Клавушка, научиться надо мужика держать. Он же уходит туда, где веселее.
И пошла дальше. Я стояла посреди дороги и смотрела ей вслед.
***
Вечером того же дня я вернулась домой. Было уже темно. Свекровь дремала у печи. Григория не было.
Потом услышала шаги на крыльце. Муж вошёл, хлопнул дверью. От него пахло самогоном и тем самым сладковатым запахом.
— А, пришла, — сказал он, увидев меня. — Где была?
— У родителей.
— У родителей. — Он подошёл ближе. — Жаловаться ходила?
Я промолчала.
— Молчишь. Значит, жаловалась. — Что-то в его голосе было другое — злее, опаснее. — И что они сказали? Что муж плохой?
— Нет, я просто...
— Отвечай, когда спрашивают!
Он схватил меня за руку, рванул вверх. Я вскрикнула.
— Гриша, отпусти, больно!
— Больно? — Он сжал сильнее. — А мне не больно, что жена по всей деревне сплетни разносит?
— Я не...
Шарахнул. Не сильно, не кулаком — ладонью по щеке. Но так, что голова мотнулась в сторону и в глазах была темнота.
Я стояла перед ним, держась за щёку. Она горела, в ухе звенело. Он смотрел на меня — и в его глазах было что-то, чего я раньше не видела.
— Запомни, — сказал он тихо. — Ты — моя жена. Куда я хожу — моё дело. Что я делаю — моё дело. Твоё дело — молчать. Поняла?
Я кивнула. Не потому что согласилась. Потому что хотела, чтобы он ушёл.
Он развернулся и вышел. Я слышала, как он говорит что-то свекрови, как хлопает дверь. Ушёл. Опять к ней.
Я легла на кровать, повернулась лицом к стене. Щека горела.
Внутри меня что-то погасло. Какой-то огонёк, который ещё теплился — надежда, вера в то, что всё наладится. Осталась только темнота и пустота.
***
На следующее утро я встала как обычно. Затопила печь, поставила чугунок. Свекровь смотрела на меня — видела, наверное, след на щеке. Не сказала ничего.
Я тоже молчала. Но внутри меня начались другие мысли.
«Дверь у нас всегда открыта», — сказала матушка.
Я смотрела на свои руки — потрескавшиеся, красные. На эти руки, которые четыре года держали дом.
Дверь открыта. Я ещё не знала, когда войду в неё. Но знала, что это произойдёт.
Свекровь сказала невзначай пока я думала:
— Лидка-то хоть знает, как с мужиком обходиться.
Я замерла у печи.
— Что?
— Ну что, что. Весёлая она. Не ноет, не дуется. Встречает — улыбается, провожает — тоже. Гришке с ней легко.
— Вы к ней ходили?
Прасковья Тимофеевна отвела глаза.
— Раз зашла. Случайно так вышло. Она меня чаем угостила, пирогом. Разговорчивая, приветливая. Не то что...
Она не договорила. Но я поняла: "Не то что ты."
Свекровь уже выбрала. Не меня.
Неприятность
Уже была весна.
Я работала — на ферме, в огороде, по дому. Руки делали своё дело, а голова была пустой. Так легче. Не думать — легче.
Григорий приходил, когда хотел. Иногда ночевал дома, иногда нет. Иногда прикасался ко мне — молча, коротко. Я лежала и ждала, когда он закончит. Потом отворачивалась.
Свекровь была довольна. Невестка успокоилась, не скулит, работает. Чего ещё надо?
В апреле приехала мать. Привезла молока, творогу. Сидела со мной во дворе, смотрела, как я развешиваю бельё.
— Ты как, дочка?
— Нормально.
— Нормально?
Матушка подошла, взяла меня за плечи. Развернула к себе.
— Клавушка. Посмотри на меня.
Я посмотрела. Она вглядывалась в моё лицо — и я видела, как меняется её взгляд. Сначала тревога, потом страх, потом гнев.
— Что он с тобой делает?
— Ничего, мама. Всё хорошо.
— Не ври мне. Он колотит тебя?
— Один раз было...
— Один раз — это начало. Дальше будет больше.
— Не будет. Я научилась молчать.
Мать смотрела на меня — и в глазах её была такая боль, что я не выдержала, отвернулась.
— Клава. — Голос матери дрогнул. — Ты же не такая была. Ты же живая была, весёлая. Что происходит?
— Я просто устала...
— Возвращайся домой. Хватит!
— Не могу. Тогда всё будет зря. Четыре года ждала, пол года терпела — и всё зря?
— Что терпела? Дождаешься, когда он тебя совсем сломит?
Я не ответила. Мать постояла ещё, потом вздохнула.
— Ладно. Но помни: дверь открыта. Всегда.
Она уехала вечером. Я смотрела, как её телега скрывается за поворотом.
Ещё не время. Ещё нет.
***
Случилось это в конце лета. Я возвращалась с фермы — уже темнело. Шла по дороге, думала о том, что надо ещё картошку перебрать, капусту засолить.
У калитки стояла телега, рядом с ней Лидка.
Красный платок, новая кофта, руки в боки. Смотрела на дом. Увидела меня, кивнула.
— Клавдия! Вот и встретились.
Я остановилась в двух шагах от неё.
— Что тебе здесь надо?
— Гришку жду. Он сказал, что сейчас выйдет и поедем мы.
— Куда это поедете?
Она улыбнулась. Не злорадно.
— Ко мне. Он переезжает. Ты ведь знала, что так будет?
Я молчала.
— Не обижайся на меня, Клавушка. Мужики — они такие. Где им лучше, там и остаются. А у меня ему лучше.
Я ускорила шаг в сторону дома. В сенях столкнулась с мужем. Он выходил, ватник нараспашку, шапка в руке.
— Ты уходишь к Лидке? — спросила я.
— Да, перебираюсь. Насовсем.
Слова доходили до меня медленно, будто через толщу воды.
— Насовсем?
— Да. Хватит. Надоело туда-сюда бегать. Она баба нормальная, с ней жить можно. А тут... — Он махнул рукой. — Тут мне всё надоело.
— А я?
— А ты оставайся. Дом на тебе, мать на тебе. Справишься.
— Я твоя жена!
— Была жена. — Он надел шапку. — Теперь — не знаю. Разберёмся как-нибудь.
И пошёл.
— Лидка, садись уже. Чего стоишь?
Она послушно полезла на телегу...
Продолжение:
Как вы считаете, что же предпримет главная героиня?