Мама возила к родственнице тёти Вали: калужской тётушки: милой такой интеллектуалки, лучшего педиатра города и окрестностей, возила в гости, поскольку муж её, полковник КГБ, был нумизматом – страстным и с возможностями. Возила посмотреть коллекцию.
Ехали в трамвае.
Осень простиралась за окнами.
Листок, сорванный ветром: фигурно-цветной, красивый, как прядь женских волос, выбившаяся из-под берета, тесно прижался к стеклу…
И потом пропал.
Был район обычных домов, где не полагалось жить элитному представителю советского мира: но полковник большую часть бытия проводил в германоязычном регионе, в чём убедился Саша, когда Анечка, маленькая, вёрткая, деловая женщина, выносила ему альбомы.
Он сидел на диване, она клала их на поставленную рядом коричневую табуретку, и узор ковра, запомнившегося почему-то, пестрел невероятными орнаментами: зашифрованная судьба.
Он убедился в германской специализации шпиона по количеству немецких, австрийских и швейцарских монет, и, пока мама болтала с чуть картавящей Анечкой, листал тяжёлые альбомы, думая, откуда такие, – а вот она и рассказывает маме, как делает их, потом – уже ему, Саше, о том, каким составом чистится серебро, и мысль, вползающая в сознание подростка, диковата: мол, ежели стать невидимкой, можно проникнуть в эту квартиру и вынести их, эти альбомы.
Саша рассматривал рубли… У него был один: Анны: сочный профиль пышной императрицы чуть затёрт, а так – рубль хорош.
Вы читаете продолжение. Начало здесь
Его подарила тётя Галя: милая, домашне-домовитая, одинокая, жившая со старой-старой, сморщенной и ссохшейся мамой, бабой Лидой.
Квартира её поражала колоритом: старая мебель, таинственный, полутёмный коридор, завершавшийся шибко разросшимся фикусом, шкаф, наполненный старыми книгами.
Из растрескавшегося подоконника лезли рыжие муравьи, что никого не смущало.
На Пасху (праздник был непонятен!) тётя Галя пекла кулич в форме агнца, блестели антрацитово изюминки глаз, и всем знакомым раскрашивала яйца, на каждом помещая соответствующий рисунок: машину – автомобилисту, ноты – любителю музыки…
Добром и теплом веяло и от старой этой, с застоявшимися запахами квартиры, и от образа тёти Гали, и когда Славка спросил на лоджии, где взрослые курили, а была пёстрая вечеринка, спросил сашину маму: Ляль, Галю как похоронили? – Саша, испытав чёрный, впервые такой, провал в себя, поинтересовался, замирая: Мам, а тёть Галя умерла? – и услышал: Да, сынок! – ответом, и слёзы показалось залили не только глаза, но и сознание.
…когда же возвращались от Анечки, Саша философствовал, сидя рядом с мамой на задних сиденьях трамвая, о том, что главное, мол, чтобы монеты не стали главными в жизни…
Запросто станут.
И жизнь будет подчинена сочинительству, неуспеху, мукам – творческих мало! – как напечататься, как заработать хоть что-то, хотя вкалывал всю жизнь за столом, как…
Хватит.
Просто едет трамвай сквозь осень: сквозь роскошную кинематографическую осень, и не будет никакого завтра.
***
Саша прогуливал школу.
Встав с утра, мутно, зима ж, выдираясь изо сна, и умывание не оживляет, съедал завтрак, и, делая вид, что отправляется туда – в серую, отвратно громоздкую, набитую всякой ерундой школу – бродил по округе, шёл в лесопарк, где когда-то собирался чёрный рынок, глядел на ажурную архитектуру заснеженных ветвей, на розоватое серебро осыпающихся порою струек, слушал скрип, и думал, что до лета ему не дожить.
Ах да, ещё весна.
Потом, выйдя из пространств массива, возвращался в город, в булочной покупал великолепный, за пять копеек, глянцевитый рогалик, и, жуя на ходу, отправлялся к будочке часовщика, наполненной золотистым сиянием.
В нём и сидел лысый дядька, в белой рубашке, подтяжки видны, с засученными рукавами: половина дядьки, но нелепо ж думать, что нижней нет?
Сидел, и втуннелив в глаз лупу ворошил тонкими инструментами нутро часов, напоминавших город с высоты птичьего полёта.
***
Когда всё завернулось так, что в школу возвращаться сделалось невозможным, и невозможностью – странный оттенок – отливала длящаяся жизнь, подросток попробовал повеситься.
Выпив из открытой бутылки шампанского, которого никогда не пробовал, он вбил гвоздь в откидывающуюся дверь антресолей, и, приспособив ремень, почувствовал, как тот захлёстывает горло, отбирая воздух.
В неизвестность под мелькание острых серебряных молний полетел, но был словно разбужен потом, вытащен, вывернут в жизнь, куда-то везли… что ли?
Потом начались психиатрические странствия.
В больнице, – туда ездили с мамой, а договорилась о встрече с асом подростковой психиатрии калужская тётя Валя, его смотрел чёрный, как жук, очень деловой, сухой предельно врач.
Вопросы были странными: Почему у тебя такая причёска?
Длинноволос, на тот момент лохмат…
– Ты любишь литературу? Мама говорила. Скажи, как звали Гончарова…
Он замкнулся.
Мама, сидевшая рядом, сказала об этом.
Подросток, затворив створки внутренней устрицы, сочинял собою рассказ, мечтая о монетах.
Была поездка к другому психиатру, обитавшему в книжной берлоге: всюду тянулись стеллажи, упирающиеся в шкафы, забитые книгами, а лампа в комнате психиатра напоминала застывший в стекле лиловый платок.
Семён Самойлович много курил: беломорины казались забавно-толстыми, как аквариумные рыбки, дым витал, и здесь разговор завился, заклубился, ведь шёл о литературе: первой и главной страсти, владевшей подростком.
Но помог первый психиатр – сказав маме, что, если б пошли официальным путём, Саше поставили б шизофрению, хотя никакой шизофрении у него нет…
Врач, заметив, что Саша – нестандартный ребёнок, развивается по своей программе, – сделал документы, необходимые для индивидуального посещения.
Редкого тогда, в Союзе.
***
Он сидел дома, читал и писал.
Писал и читал, правда, после посещения психиатра, сделавшего необходимые бумаги, спал несколько дней: таблетки, которые начали через него прокачивать, были тяжелы, а потом – да, писал и читал.
Как-то так – в ржавой памяти, вдруг оживившейся, блеск монет, вероятно, повлиял, стираются детали.
Родители полагали, что натурализоваться в социуме не сможет.
Никак.
***
И вот он – в библиотеке захиревшего вуза; он в библиотеке, куда устроила знакомая мамы, ловко ориентировавшаяся в лабиринтах блата, он – растерян от скудости жизни, настолько противоречащей внутреннему, избыточно пёстрому миру! но здесь, в библиотеке вуза, помимо замшелых, классических, советских тёток работает и молодёжная компания.
И вот входит женщина: входит на абонемент, куда устроен работать молодой человек, кое-как переживший тяжелейший пубертатный криз, входит, внося сияние золотисто-светлых волос и колокольчики своего смеха; а работает она в отделе комплектования.
Бр-р-р… – это про здешние книги.
Любя их больше реальности, оказаться в псевдокнижной яме: вуз-то экономический, и предложенное на полках так нелепо в сравнение с харизмой художественности.
Но женщина сама стала заговаривать с ним, общительная чрезвычайно, и такой угрюмый типаж интересен – вдруг таит в себе нечто потрясающее?
Спросила, что читает, сказала, что самой нравится…
…был влюблён в книги, или любил их, заменявшие действительность, казавшуюся слишком тусклой?
Но, видя эту женщину, глядя на неё открыто, или бросая взгляд украдкой, словно боясь быть пойманным на чём-то неприличном, чувствовал, как золотое свечение разливается, заполняя грудь, и нечто прокалывает сознание.
Она могла быть резкой, расхлябанной, сорвиголовой, в джинсах и кроссовках, в футболке, предложить пойти попить пива в недалёкий подвальчик; могла выглядеть, нет, быть – дамой: в роскошном платье и с соответствующей речью, мимикой, жестикуляцией…
Выяснилось, что живут практически в соседних домах, и, когда, замирая и вибрируя, предложил ей вместе ходить на работу, согласилась, наполнив воздух серебряной гирляндой своих колокольчиков.
Смех.
Рассказы.
Говорила в основном она: просто жизненные вороха впечатлений блестели по-разному, и он, на пять лет младше, замирал – так банально млея…
Он менялся.
Он стал заниматься атлетикой, будто подтверждая, что жизнь возможна только в теле, оно – главное.
Сперва дома – гири и гантели, и оказалось, что атлетическая страсть может насыщать также, как эстетическая.
Потом появился клуб – при ближайшем заводе, с которым у вуза была договорённость; полукруглые пыльные стёкла, за которыми видны вавилонские корпуса завода, и тренажёры самопальные в основном – заводчане делают.
– Гарик, подстрахуй! – Гарик сухопар, ироничен, любит кино, перешёл в атлетику из ушу.
– Ну, давай, снимем такой кадрик.
В центре зала – помост для жима лёжа, базового упражнения.
Гоша, у него не пресс, а стиральная доска, а мышцы – словно связки сухих, тугих волокон, вываливает из сумки эсобразный гриф – для тщательной прокачки трицепса.
– Сбацал! – сочный ломоть мата шлёпается в воздух. – Задолбал завод, ухожу.
– Куда?
– В авторемонтную мастерскую. Кооператив.
Начиналось тогда, заваривалось неизвестно что…
Гул. Шум.
Грохают о пол штанги, гири, гантели.
В полукруглых окнах – корпуса завода: огромные кубические строения, будто перенесённые из Вавилона.
Саша менялся.
Он жил с мамой. Женщина Света, ставшая бывать у него, легко сошлась с нею.
Он жил с мамой – ведь отца похоронили в 52 года.
Саше, которому было 19, отец казался пожилым.
Вот молодой человек, стоящий над лодкой гроба, не понимающий – неужели здесь его отец?
Где вселенная, которой он был?
В тебе теперь, Саш?
Бабушка спросила: Не испугался, внучок, когда папу мёртвого увидал?
Не испугался, было не страшно, но странно.
Папа, с которым пройдены лабиринты сложных разговоров о литерах смысла, физике и литературе, кино и старой Москве, по какой так любили бродить, папа словно растворился в воздухе, и когда давным-давно он выбегал из первого клуба с карманами, полными мелких монеток, сам не мог предположить такого раннего растворения.
Окончание здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Балтин А.