Теперь Саша ездил в клуб продавать монеты: ему хотелось водить Свету в рестораны и кафе, слушать её смех, вчитываться в каждый жест, запоминать, быть рядом: хотелось всего космоса, какой никак не превращался в обыденность отношений. Он ездил в клуб, или на набережную Шевченко, к магазину «Филателия», где собирались спекулянты. Властный и высокий, носатый дядька, повертев в руках пятикроновик с Францем Иосифом, сказал ему:
– Я сказал 25, значит – 25!
Саша забрал монету, повернулся, и равнодушно двинулся к другому персонажу…
Он не умел спекулировать.
Распродавал потихоньку то, что было накоплено и представляло ценность. Но о возможных удовольствиях Светы ценность эта разбилась, точно была хрустальной.
Он продал почти всё, и, сидя с нею в кафе, заказав и коньяк, и шампанское, и икру, и ещё много всякой разности, ни о чём даже не думал, просто любовался ею. Ресторанные огни точно изменяли лицо, как вспыхивали они в волосах! Любовался, не ведая, что жизнь длится секунду.
Одну секунду!.. Монет Византии никогда у него и не было.
…они интересны чрезвычайно: после великолепной антики – с филигранной отчётливостью изображений, со сложными формулами штемпелей кажутся достаточно бесхитростными: сплошные портреты императоров и императриц, напоминающие детские, неуверенные рисунки.
Ещё – кресты, монограммы Христа, кресты на возвышениях, – на постаментах, как будто.
Вы читаете окончание. Начало здесь
***
Между той детской страстью, и – замедленно-плавным приобретением монет вторично, в пожилом уже возрасте – бездна: которой нет, поскольку, идя за монетой, минуя осенний, или летний, зимний или весенний лесопарк, чувствуешь себя ребёнком – которого взяли в цирк, да ещё и мороженое купили.
Раз зимой, видел лося – он, чернея большим телом, осторожно спускался к кромке замёрзшего обширного пруда, мягкими, бархатными губами тянулся к веточкам куста, жёстко чертившими воздух.
Хруста не слышалось, но лось явно кормился, и, казалось издалека, щурился от удовольствия.
Теперь в здание завода – ярко красного, с монументальными трубами, производившего в советские времена что-то из вариантов лёгкой промышленности, помещается масса отсеков, гордо именующих себя магазинами.
Рай нумизмата.
И клуб собирается – раз, или два в неделю приходят морщинистые и бородавчатые старики, чем-то напоминающие ящеров: тащат чемоданы, везут сумки на колёсах, занимают пространство, раскладывают монеты, и чувствуют себя счастливыми детьми.
Детьми, у которых вдоволь конфет и лимонада… Но ты не ходишь в клуб, поскольку целенаправленно посещаешь несколько магазинов, и, глаза разбегаются, никак не выбрать! Но выбираешь, выбираешь тщательно, никто не гонит, сиди сколько хочешь.
***
Между этими – пожилыми, почти стариковскими приобретениями, и той юношеской распродажей монет, чтобы тратить деньги на Свету, разместилась жизнь: шероховатая, она ворочается, совершенно не объясняя формулы своей. И ты, устроенный в недрах чресел её, вздыхаешь, подходя к заводу.
Жизнь разместилась – с исступлённым желанием: себя, своё таинственное «я» расшифровать! А ещё миру заявить нечто, выкрикнуть, прошептать – сочинительством и надрывным пробиванием себя в печать. Шесть лет прошло от первого похода в редакцию до того момента, когда получил номер журнала со своими стихами, и – ничего не испытал.
За шесть лет стал поддавохой. Когда первый раз шёл в редакцию, не пил, занимался атлетикой, бредил Светой, а через шесть лет на всё уже смотрел с подходом: без поллитра не разберёшься.
Отчаяние непечатания равносильно бессмысленности публикаций – после распада Союза. Литература была оттеснена даже не на обочину жизни, а просто выброшена за пределы всяких обочин.
Кстати, Света вышла замуж, родила дочку, развелась, и умерла – в 39 лет. С годами образ её яснее и яснее становится, и иногда, когда она посещает твои сны, кажется, что границы между явью и смертью – условность.
Между пожилыми приобретениями и юношеской распродажей монет, чтобы тратить деньги на Свету, разместилось знакомство с женой, женитьба, жизнь совместная – долгая, как Троянская война, хотя без военных действий, рождение позднего вашего мальчишки, бабушкина радость, папино счастье – белый, как зефиринка, малышок – нежный такой, светлый…
С ним без конца гулял, дружа со всеми его малышами. Показывал ему монеты, думая вызвать интерес – мол, вместе собирать будем. Не добился ничего…
Их довольно много – монет: они лежат в планшетах, и, доставая порой, любуясь, замираешь от чего-то неизвестного, чувствуя каналы связи с прошлым, со всей культурой…
Между юностью и старостью полыхнула окончательной катастрофой смерть мамы, с которой не расставался 54 года, смерть, обрушившая тебя. Повторял, бродя дворами: Мама… Бог… Повторял бессмысленно, нелепо, заходил в церковь, слова молитв разлетались, как камешки, собранные в узор, от удара по центру, и, обугленный изнутри, понимал, что ничего страшнее не испытывал.
Монеты отвлекали тогда.
Любование ими.
Возможность иногда приобрести.
И всё это – редкие достижения, когда слова стихотворения или рассказа словно соединяясь сами, точно поднимали над бездной жизни, нелепая радость от публикаций, позднее крещение, не имевшее никакого смысла, мучительная дорога, не приведшая к осознанию, есть ли продолжение жизни, всё – вроде бы значимое, и великолепное, как, например, замшелые, парящие в воздухе духа мосты, которыми пройдя, можно спуститься в Византии, двинуться в квартал мастеров, полюбоваться эмалями, всё-всё – словно творилось на фоне потрясающих монетных гирлянд и мечтаний.
Мне бы двойной седисвакантник Айхштетта – с феноменальным штемпелем.
Или пиастр Козимо Медичи с розовым кустом, каждый шип видно.
О! сколько их!..
…но в открытия чудные, которые предстоит совершить тебе, 58-летнему, уже не веришь.
***
Завод, красный кирпич, трубы, как на гербе Сан-Марино.
…занятно смотрится на их монете Лев Толстой: явно был бы против такой памяти о нём.
Несколько исхоженных ступеней; как правило, кто-то курит на них: бывает, знакомых встречаешь уже на подходе.
Тёмное стекло дверей.
Коридоры – пространные, как в солидном музее.
Ну, к кому?
Обычно, прикидывая финансовые свои, хлипкие довольно возможности, теряешься, путаясь в вариантах, если взять это, не будет… того, и наоборот.
К кому? К Паше? говорливому мастеру продаж, анекдоты и присказки сыплются из него, веселы, доброжелательность лучится, а от знакомых знаешь – мама очень стара, и Паша проводит здесь долгие часы, предпочитая торговую свою точку дому.
У Паши уютно: устроившись на графическом, со гнутой спинкой стуле, пододвинувшись к столу, ждёшь, когда открыв сейф, вытащит тяжеленные, переполненные, так молоко выкипает, альбомы.
Лампа жёлтым кругом светит.
В настенных застеклённых шкафах – ряды сверкающего серебра.
Серебро и злато – знаковые признаки мира. Лягут альбомы, каждая страница радует весом, начнёшь перебрасывать их неспешно, выбирая, смакуя, фантазиями заменяя реальность. Когда всё нельзя, можно что-то одно.
Либо – навестить Андрея?
Бритый и пышноусый, усы тёмно-ржавые, крепкий, лобаст, и обычно мрачен так, будто торговля идёт исключительно в убыток; но иногда – шутит остро, с перцем, оригинально.
Помню, спросил, может ли такая монета стоить столько-то – удивила цена.
Узнав про год, ответил: Может. Кто-то на рынке искусственно цену вздувает.
– Хорошо. – Говорю, скашивая глаза на блестящие ряды германцев за стеклом. – А обычный пятимарочник с Гинденбургом на пятёрку потянет?
– Да. – Отвечает, теребя усы. – Это людям надо психиатричку вызывать, потому, что даже, если б Гитлер воскрес и лично принёс вам эту монету, она столько не стоит.
Андрюша специализируется по русским: вечно ряды рублей разложены в планшетах, и, вспоминая ту свою, в детстве, императрицу Анну, вздыхаешь, думая: сейчас бы такую взять.
…пышны балы, кружева прозрачно светятся, свечи полыхают так, что никакого электричества не надо; пышны балы, горьким будет похмелье; смерть – не похмелье ли жизни?
Вздрагиваешь – от страха собственного предположения, ведь сколько ни представляй себя в гробу, не представишь, как не вообразишь условия того света.
Как не мог предположить, что мама умрёт, и уж точно даже близко не представлял ощущений, в которые будешь низвергнут.
Но сны со Светой столь отчётливы, будто творятся в реальности, когда тело лежит пластом, а привычная данность уходит, не попрощавшись.
Или – к Роме зайти, были у него – Сардиния 5 лир с Карлом Фердинандом, да Мексики 8 реалов; были – аристократические сгустки серебра. Сам Рома чем-то напоминает Винни Пуха: пузат и округл, мягок, без шеи как будто, и в разговоре всегда ласков, лучист.
– Ром, помните советский клуб в церкви?
– А как же не помнить? Я с детства по монетам…
Дополнительным товаром у него идут оловянные солдатики, вперемешку с пластмассовыми – советских времён, а на одной из верхних полок размещены крошечные танки.
Времени нет?
Если так длится детство: ушло, вернулось, не уходило…
***
Да, монеты – единственная моя аудитория, больше некому рассказать! Ещё две нумизматические истории вспыхивают золотинками в мозгу.
Вот папа, открывая вечером портфель, с которым ходил на работу в НИИ, достаёт каталог – о! пиршества их! слоистые, очень толстые тела каталогов Краузе: весь монетный мир с 1700 года!
Папа принёс простенький Йомен: небольшая, хоть и увесистая книжечка с мелованными страницами и рядами монет, глянувшими в детскую душу.
Ребёнок захлебнулся междометием восторга – так малыш, ещё не умеющий говорить, выдувает розоватые шарики звука.
– Ой, я всю ночь буду изучать, пап!
– Зачем же, сынок? Я купил…
И я открывал, открывал для себя, что и где чеканилось, как выглядит пятимарочник с баденским маркграфом, а как первый выпуск австрийских 50 шиллингов.
***
Мы были с мамой в Болгарии в 1980 году, как раз, когда в Москве бушевала олимпиада; мы жили у деда Бори, некогда бежавшего из России: кадет, не принявший 17 года, но в отличие от большинства соратников осевший в Болгарии: женился там, дети родились.
Он был стар, активен, набожно аккуратен, читал по-немецки и по-французски, водил по Софии. Но в нумизматический магазин мы с мамой отправились вдвоём.
Магазин был скуден: широко и соблазнительно горели яркие серии советских олимпийских монет, да мелочь лежала в альбомах; но парень с масляной улыбкой – очевидно, нагловатый, уверенный в себе, борзый, – парень, склонившийся над стендом, глянул на нас и подмигнул заговорщицки.
Вышли за ним.
Он свернул в ближайшую арку, и спросил с акцентом, мы с мамой говорили в магазине по-русски: Болгария интересует? Свежие выпуски есть.
– Саш, смотри! – мама совсем-совсем ничего, что логично, не понимала в монетах.
Я глянул в усатое, основательное лицо Вазова и на женщину, державшую флаг свободы: монету, посвящённую дате антитурецкого восстания.
…стелется по улицам дым, пух из разодранной перины летает, и бегущие люди тащат раненого, пока конники в фесках, орудуют саблями, рубя повстанцев.
– Такие могу взять, Саш! – молвила мама, и они, искристые игрушки, исполненные в технологии пруф – двойной удар плюс азотная кислота – улыбнулись мне.
Ещё парень предлагал 5 левов князя Фердинанда, но денег уже не оставалось, и кругляш стал одной из первых монет, что приобрёл я, пускаясь во вторичное монетное плаванье.
***
Попировать бы с папой, собиравшим вдохновенно всё!
…жизнь висит на волоске, но человек продолжает покупать монеты – странно: правда, мёртвые?
Странно вообще – за деньги деньги покупать.
…бабушку, приехавшую пожить из Калуги в Москву, навещала подруга, и они пили чай, вспоминая юность, а я, маленький внучек, заходил несколько раз нетерпеливо, и ба говорила: Сейчас, идём, идём твои деньги смотреть.
И я тогда, разворачивая пластиковый рулон, сделанный ба для хранения, представлял детское своё счастье: Люксембург! Непал!
Где они?
Существуют ли вообще – крошечная страна Великого Герцога, способного приобрести все монеты мира, и страна – Крыша Мира, – высоченных гор, таинственных махатм, которым не нужны такие пустяки, как монеты, страна, осиянная тайной мудрости.
Вот собственно и всё.
Tags: Проза Project: Moloko Author: Балтин А.
Начало рассказа здесь