Разбирая после отца ящики старого, с пятнистой столешницей, письменного, нашёл пачку трамвайных билетов со всех городов Советского Союза – отец поездил изрядно: лишь бы ехать, смотреть, впитывать пространство, переполненное всем.
Марки, монеты, альбомы по живописи, книги, грампластинки, видовые открытки, монеты.
Стоп!
Монеты уже были.
С них всё началось – добавить бы: ими всё и закончится, но неясно, что и как должно закончиться…
Мальчишка десяти-одиннадцати лет, скинув неприятные уроки, и – в квартире один, мечтательно открывает книжный шкаф – переехал со старой, коммунальной, роскошной квартиры в эту, отдельную, переехал вместе с таким же старинным, весь в завитках, как в застывшей пене украшений, буфетом, и зеркалом, установленным в коридоре: от пола до потолка; и мальчишка, открывая книжный шкаф и предчувствуя, как будет читать всё это, взглядом упирается в эстонскую жестяную коробочку из-под специй.
Берёт – тяжёленькая – открывает…
Монеты высыпаются на диван: маленькие монетки в основном стран социалистического содружества, и, перебирая их, мальчишка находит две – непонятные.
Одна не круглая, но восьмиугольная.
Или шести?
Память пробуксовывает, не вспомнить, как выглядели шестипенсовики Георга YI, вторая принадлежала загадочной стране с поэтичным названием Гельвеция…
Вечером мальчишка всегда встречал папу, выходил в коридор, рассказывал о школьных делах.
Невысок и коренаст, в очках и с залысиной, папа словно ворочался в коридоре, освобождаясь от верхней одежды, и потом, когда мама накормила ужином, когда всё было рассказано – о школе и жизни в ней, мальчишка спросил про монеты…
– Не знаю, сынок, что за страна. Давай узнавать.
Странно было, что папа не знает чего-то – он представлялся вссеведающим: физик, постигший многие гуманитарные сферы, как профессионалы оных.
Всеведающим.
Папа выяснил: Гельвеция – это Швейцария, крохотная капля монетки номиналом полфранка сияла.
Нумизматика вошла в объектив жизни.
***
Семья жила в районе ВДНХ, переехали сюда из московского центра, с Каляевской – как называлась тогда, а там обитали в коммуналке старинного, огромен, как крепость, дома.
Рядом с их нынешним домом был лесопарк, где собирались спекулянты.
Рисковали?
Тогда в Союзе отменно, помнился случай – вдруг вся людская масса прямо по снегу ломанулась в глубь лесопарка, чуть не сшибая деревья, а менты, выбравшиеся из уазика, кричали, комикуя: Куда бежите, как лоси?
Громкоговорители разносили гаерские голоса.
А лоси действительно в лесопарке водились…
Торговали здесь всем – от книг до эротических западных календарей; торговали всем, но мальчишку, хоть и книгочея, интересовали только монеты.
Вот папу – в скрипящей кожанке, привезённой мамой из командировки в Польшу – приветствуют Доктор и Аркадий…
Доктор – низкорослый, пухленький и курчавый, чем-то напоминающий херувима, и всегдашний его спутник Аркадий: громоздкий, с лицом важным, как у средневекового курфюрста: по крайней мере, ребёнку кажется, что он придумал славное сравнение.
– А, Лев! Ну, что показать?
Доктор сам делал пластиковые хранилища для монет: завинченные, они легко раскрывались, если нужно было достать монетку.
Это потом ребёнок понял, что мужички эти – серьёзный нумизматический калибр, занимались рублями и талерами, но и – всем, поскольку отец брал только маленькие монетки – предпочтительно экзотических стран.
Отец покупал монетки ребёнку, чей малейший интерес стимулировал, а интересов – от книг до спортивной статистики – было много.
Что взято тогда, когда рвали каблуками снег, и он мерцал серебристо, словно вспышки искр давая.
Что?
Нидерландские Антилы?
Маврикий?
Мавритания?
Ребёнок перекатывал в сознанье красивые названия, словно смаковал чудесное лакомство, и потом, когда шли домой, петляя лесными тропками, доставал несколько раз – поглядеть.
Чудо.
Маленькое чудо в ладони.
***
Поляков – одноклассник – подошёл на переменке.
– Ты монетами не того?
– Ага. А как ты догадался?
– Просто спросил. Смотри, не знаешь, что это…
Ребёнок уже разбирался чуть-чуть, и, вертя в пальцах полустёртый медяк, определил по драконам, переплетённым хвостами – Китай.
– А сколько стоит, знаешь?
– На чёрном рынке…
И назвал цену, думая, что предложить в обмен.
Советские дети вполне интересовались деньгами.
В классе многие стали собирать монеты, собирать, меняться, перепродавать.
Потом – разошёлся слушок: кому-то родители привезли из заграничной командировки, начало восьмидесятых! запайку годового набора Сан-Марино.
Пятисотка с птичками в серебре.
Парень долго держался.
Не хватило стойкости – ведь собирали по принципу, у кого больше стран.
Распаковав, стал менять – требуя за каждую сан-маринку по несколько, и пятисотка ушла к Саньку, жившему в хрущобе, рядом со школой, но учившемуся в другой.
Поляков, его сосед, отказался Сашу знакомить, а у того уже – более сотни стран.
Зато Вадик, напоминавший плюшевого мишку с курносым носом и светлыми волосами сказал: Пошли, я тебя познакомлю.
Скудный, тесный подъезд.
Первый этаж.
Санёк, на пару лет старше, худой, как рыбья кость, открыл дверь.
– Сань, знакомтесь, это тоже Саша, он у тебя Сан-Марино будет менять.
– Ага! Так я и стал меняться. – Смотрит надменно, как обладатель богатства.
– У меня сто тридцать стран.
– Подумаешь! – бросает Санёк, но видно, что его зацепило. – У меня сто…
– Готов отдать десяток африканских монет, у тебя таких нет.
Саше ж папа помогает собирать.
– Ладно, я побежал, – говорит Вадик. – Вы сами тут…
Саша проходит к Саньку.
Тот достаёт пластмассовую коробку, выстланную поролоном, лежат, текут рядами монеты.
Вот – сверкают три серебряные птички.
А на реверсе – три трубы: герб Сан-Марино.
Они обсуждают, Саша перечисляет то, чего у Санька быть не может, потом бежит, стремителен, будто боясь не успеть, домой, набирает эти страны, зная, что папа купит, купит ещё, возвращается.
Снова комната Санька – узкая, как пенал.
Кровать, упирающаяся в шкаф с облезающей полировкой.
Монеты, равнодушно глядящие на ребят.
И вот – назад, назад! Торжественно полученная Сан-Марино ляжет в простроченный бабушкой пакет с прорезанными ячейками, Саша, разворачивая его, свёрнутый рулоном, чтоб кому-то показать, гордо начинал обзор: Люксембург, Непал…
Такая вот чересполосица.
Альбомов и планшетов для монет не делали в СССР, да и страсть эта считалась спекулятивной, не поощрялась.
А вечером, встретив папу, мальчишка заменил рассказ о школьном дне демонстрацией красивых этих, изящно летящих и застывших в полёте навсегда птичек.
И папа, улыбаясь, достал из портфеля обычный такой, латунный что ли? десятифранковик Франции.
К дополнительному ликованию сынка.
…ведь, когда малыш ликует – это же счастьем мёда заливает сознание отца?
***
Во дворе дома, где жил Санёк, был фонтан в центре дворовой пространственной коробки, увенчанный убого сделанными мишками. Фонтан не работал никогда.
В чаше мелкий сор, противный осадок яви.
Трое: Саша, Поляков и Крайнов, курчавый и шустрый, с капелькой-носом паренёк на год старше.
– Не, она не золотая.
– А вдруг?
У Крайнова откуда-то оказалась жёлтенькая, маленькая, с обозначением номинала – десять рублей.
Пространство синело воздухом мая.
– Вот и я говорю – не золотая, – утверждал дылда-Поляков. – Золотая потяжелее была б.
– Не в том, а…
– Что не в том, Край?
– Золотая звенеть должна. А тут – смотри! – Он отпускает монетку, и она падает на асфальт, ложится спокойно, не звеня, не подпрыгивая.
– Во! – Резюмирует Поляков. – Пластмасса.
Саша молчит.
Он мечтает.
***
Потом – прорезался клуб нумизматов – в Советском Союзе разрешённый только раз в неделю, по воскресеньям, с запретом на операции с драгметаллами, но – какая ж нумизматика без золота и серебра?
Но Саша ещё не дошёл до серебряного восторга.
Клуб помещался на Профсоюзной, ехать от ВДНХ довольно долго.
Он располагался в подвале, куда попадали прямо из тёмной арки, и детей не пускали, отец, ныряя в глубину, говорил Саше: Я постараюсь скоро, сынок…
И Саша, бродя по двору, он вспоминается только заснеженным, перебирал в голове какие-нибудь уроки, повторял что-то, тщась представить, что же приобретёт папа…
Тот выскакивал из подвала несколько растрёпанным: без берета, с расстёгнутой курткой, сбившимся галстуком, и сразу же, извлекая из кармана пригоршню мелочи, возглашал имена стран.
Рассматривали тут же, заворожённые оба.
Потом – был клуб в бывшей церкви, что, атеизм, разлитый в воздухе, не позволял истолковать, как кощунство.
Впрочем, всяко кощунство условно: ответов ни на какое никогда не последовало, а заявлять, что предмет, вроде ложки, или чаши, может быть священным, представляется большим кощунством по отношению к духовному миру.
Хочется надеяться на его реальность.
Во втором клубе папа, платя зелёный трёшник, договаривался, чтобы сына пропускали с ним.
Пропускали.
Глядел зачарованно.
Остановившись у столика старика, лацканы пиджака которого были закручены трубочками, смотрел на огромные, тёмные кругляши, и отец, спросив: Простите, это талеры? – Получив утвердительный ответ-улыбку, интересовался ценами.
А подросток, слыша их, понимал, что никогда ему не получить такие монеты.
Никогда.
С одноглазым, второй глаз стеклянный, курчавым и ловким Стасом отец имел дела – уже перешли на серебряные, относительно (в плане цены) невинные монетки – юбилейные, в основном европейских стран.
Отец подсаживался к Стасу, Саша же стоял рядом со столом, и пока папа договаривался, Саша жадно глазел на ряды посверкивающего, великолепного серебра…
За столами, разложив товар, сидели старейшины; новички ходили смотреть на единственную среди них даму-нумизмата…
Тогдашние новинки быстро становились известны: Гвинея ли Экваториальная с Лениным, Польша с Шопеном…
– Как дела?
– Скучно сегодня. Взял ангальтский талерок.
Гул.
Жужжание и гудение голосов.
Подросток, так мало интересующийся школой, так активно сочиняющий, пойман туго сплетённой сетью собственных мечтаний.
…античные монеты – маленькие, словно противоречат огромности воздействия мифов, любимых с самого розового детства – представляют тугих дельфинов и резко данные колосья, колесницы, напоминающие детские рисунки оных, корабли и портреты, портреты. Саша рассматривал их – тусклые ряды старинного серебра, представляя, что вот этот правитель был властным и жёстким, – жёстким, а сей – капризный, мечтательный, расслабленный, другой же – кроме войны ничего не видел, считая её высшим воплощением собственного космоса, и в кровопролитие не находя ничего греховного.
О последнем подросток, растущий в СССР, едва ли что-то знал, и что дело происходило, возможно, в алтаре, давно выровненном под обиходную обыденность жизни, не смущало вовсе.
Никого.
– Пойдём, Саш. – Трогал его за плечо отец.
Они выходили, минуя ряды столов, спускались по небольшой лестницы, и мир, раскрывавшийся вокруг, казался таким тривиальным, даже если было лето.
***
Подросток эмигрировал в чтение, оно съедало всё время, и настырность уроков, нелепость химии, физики, биологии, рогатой алгебры, словно специально придуманных для того, чтобы попусту нагружать, отбирая время, необходимое для книг и сочинительства, раздражала.
Подросток, наблюдая взрослую жизнь, с непременным хождением на какую-то работу, отбыванием там долгих часов, с необходимостью денег, хоть и не столь властных в Союзе, всё больше и больше приходил к выводу, что во взрослой жизни ему не устроиться никак, никогда…
Продолжение здесь