Как только за ними закрылась дверь, так Ира сползла по стене на пол и тихо заскулила. Она сидела на холодном полу, прижав колени к груди, и раскачивалась из стороны в сторону, как будто убаюкивала саму себя. Звук вырывался из горла тонкий, жалобный, похожий на скулеж раненого зверька. Глаза были сухими — слезы кончились, выплакались все до последней капли.
В голове крутились обрывки фраз. «Тихая, глупая, забитая ду-рочка... Никто, кроме меня, на тебя не позарился... Женился, потому что заступиться некому...» Каждое слово впивалось в сердце, как раскаленная игла. Она знала, что он не прав, но где-то глубоко, там, куда она сама себе боялась признаться, шевелилось червивое сомнение: а вдруг он прав? Вдруг она и правда ни на что не способна? Вдруг никакой мужчина на нее больше не посмотрит?
Она подняла голову, посмотрела вокруг. Кухня, где они столько лет завтракали вместе, ужинали, пили чай с пирожками. Здесь за этим столом Димка учился читать, а Алиска лепила свои первые смешные фигурки из пластилина. Здесь она просиживала вечера в ожидании Саши с работы, а он входил, уставший, целовал ее в щеку и говорил: «Ну что у нас на ужин?»
А теперь пустота, холодная, липкая, как паутина.
Ира с трудом поднялась на ноги. Тело не слушалось, ноги дрожали. Она дошла до дивана в комнате, упала лицом в подушку и замерла. Хотелось провалиться в темноту, забыться, не думать. Но мысли лезли, одна страшнее другой. Дети. Что она скажет детям? Мама, где папа? А если он вернется? А если не вернется? Как жить дальше? На что? У нее есть работа, но зарплата маленькая. Квартира есть, но квартплату платить надо. Саша иногда помогал, но больше тратил на себя.
Она вспомнила, как в начале их отношений Саша был другим, внимательным, заботливым, дарил цветы, водил в кино, ездили на пикники, обещал горы золотые. А потом они поженились, родились дети, и он как-то сдулся. Стал раздражительным, злым. Все ему было не так. Ира винила себя: не так готовит, не так воспитывает детей, не так выглядит, не так зарабатывает. Она старалась, выбивалась из сил, но ему все равно было мало. А потом он заговорил про деньги. Про то, что надо бы машину поменять, бизнес открыть, а Лида должна помочь, потому что мать, и что его родители им помогают, а она никак не хочет участвовать в жизни молодой семьи.
Ира перевернулась на спину, уставилась в потолок. Как она могла так долго не замечать? Как могла оправдывать? Как могла думать, что это она во всем виновата? Мама пыталась ее предостеречь, но она не слушала. Дядя Витя говорил, что Саша не тот человек, но она злилась на него. А теперь...
В дверь позвонили. Ира вздрогнула, села. Сердце забилось быстро-быстро. Саша? Вернулся? Прощения просить? Она подошла к двери, замерла, прислушиваясь. Звонок повторился, потом громкий стук.
— Ирка, открывай! — раздался голос соседа. — Дай денег. Душа горит! Иначе сдохну под твоей дверью.
– Сдохни, - сказала Ира и направилась в ванную комнату.
Она включила воду и направила кран в ванную, затем сунула под нее голову. Холодная вода полилась на лицо, на волосы, за шиворот. Ира не чувствовала холода. Она стояла, склонившись над ванной, и смотрела, как струя бьется о белый чугун, разлетается мелкими брызгами. Голос за дверью стих — то ли сосед ушел, то ли его заглушил шум воды.
Она выключила кран, выпрямилась. В зеркале над раковиной отразилось чужое лицо — мокрое, бледное, с красными глазами и опухшими веками. Ира провела ладонью по стеклу, стирая капли, и не узнала себя. Где та веселая девчонка, которая смеялась на собственной свадьбе? Где та молодая мама, которая радовалась первому шагу Димки? Где та женщина, которая верила, что у нее все будет хорошо?
Она сняла с крючка полотенце, вытерла лицо, волосы. Села на край ванны, глядя в одну точку.
«Сдохни», — сказала она соседу. Сказала и не вздрогнула. Не испугалась. А ведь еще вчера она бы открыла, дала бы денег, потому что неудобно отказывать, потому что люди осудят, потому что Саша сказал бы: «Ты чего, совсем без сердца?»
А теперь — нет. Сдохни. И плевать, что подумают.
Ира усмехнулась собственной мысли. Может, дядя Витя прав? Может, она и правда очнулась? Поздно, но очнулась.
Она встала, прошла на кухню, поставила чайник. Пока грелась вода, достала из шкафа бутылку коньяка — осталась с прошлого дня рождения, Саша принес, но так и не допили. Налила в чашку чай, плеснула туда из бутылки. Выпила залпом. Обожгло горло, внутри разлилось тепло.
— За здоровье, — сказала она вслух. — За новую жизнь. Или за старую, которую похоронить надо.
Снова налила коньяк в чай, снова выпила. В голове зашумело, мысли перестали быть такими острыми, превратились в мягкие, пушистые комочки.
Она сидела на кухне, пила чай с коньяком и вспоминала. Вспоминала, как познакомилась с Сашей. Он был старше, опытнее, красиво ухаживал. Она в девятом классе, а он в одиннадцатом. Она, девчонка из библиотечной семьи, смотрела на него как на принца. А он говорил: «Ты не такая, как все. Ты особенная». И она верила.
А потом оказалось, что «особенная» — значит удобная, тихая, покладистая, не спорю, не возражаю, даю деньги, которые мама дарит. Ира поставила чашку на стол, уставилась в окно. За стеклом все падал снег, крупными хлопьями, мягко, пушисто. Как тогда, на свадьбе. Только тогда она смотрела на снег и радовалась, а теперь — нет.
Телефон завибрировал. Ира посмотрела — сообщение от мамы: «Детей уложила. Спят. Ты как?»
Она набрала ответ: «Нормально. Пью чай. Не переживай».
«Я всегда буду переживать, — пришел ответ. — Ты моя дочь. Мое сердце всегда будет за тебя болеть».
Ира убрала телефон, налила еще чая, но коньяк добавлять не стала. Захотелось вдруг ясной головы, чтобы думать, решать, планировать.
Она вытащила из ящика блокнот и ручку, открыла чистую страницу. Написала: «Что делать?»
Потом ниже: «1. Подать на развод».
«2. Сходить к юристу, узнать всё про маткапитал».
«3. Поговорить с детьми».
«4. Узнать про алименты».
«5. Жить дальше».
Список получился коротким, но от этого не менее страшным. Ира смотрела на него, и вдруг поняла, что каждый пункт — это шаг, маленький, трудный, но шаг вперед, подальше от Саши, от той жизни, где она была «тихой, глупой, забитой дурочкой». Первые шаги уже были сделаны: замки дядя Витя уже поменял, и вернуться теперь Саша не сможет, они здесь его так и не прописали. Если, конечно, она сама его не впустит.
– Не пущу, - пробормотала Ира, - Ни за что.
Она вырвала листок, сложила его вчетверо, сунула в карман халата. Потом встала, подошла к окну. Снег все падал, укрывая землю белым пушистым одеялом. Красиво. Спокойно.
— Справлюсь, — сказала она вслух. — Я справлюсь. Детям нужна мать, а не тряпка. И я буду матерью, хорошей, сильной, не такой, как раньше.
Она подошла к иконе в углу — старой, еще бабушкиной, перекрестилась.
— Господи, дай сил. Не оставь. Помоги.
Потом легла на диван, укрылась пледом, свернулась калачиком. Глаза закрылись сами собой. Мысли путались, расплывались, превращались в цветные пятна. Сон пришел быстро — тяжелый, без сновидений.
Автор Потапова Евгения