— Кто виноват, бабуль, что я замуж выхожу, а ты до сих пор жива и место занимаешь? Не я же! — Надя с грохотом опустила на стол тяжелую сумку, в которой звякнули флаконы с лаком для ногтей.
Тамара Игоревна, до этого мирно дремавшая в кресле под старым клетчатым пледом, вздрогнула и судорожно поправила сползающие на нос очки.
— Надюша? Ты о чем это, деточка? Какое замужество? Тебе же девятнадцать только...
Девушка раздраженно фыркнула, выдула из ярко-розовой жвачки огромный пузырь и с наслаждением его лопнула прямо перед лицом старушки.
— Спишь на ходу, что ли? Я говорю — замуж иду. За Костю. Помнишь, я приводила его? У него тачка классная, хоть и старая.
— Помню... — Тамара Игоревна тяжело вздохнула, присаживаясь на край кровати. — Мутный он какой-то, Надюш. Глаза бегают, всё по углам оглядывался, будто оценивал что-то. А как же институт? Тебе же еще три года учиться на педагога.
Надя скривилась так, будто у нее внезапно разболелся зуб, и сложила руки на груди, выпятив нижнюю губу.
— Ой, бабуля, вот только не начинай эту пластинку! Кому сейчас нужна эта учеба? Чтобы я потом за копейки в школе сопливым детям тетрадки проверяла? Нет уж, увольте. Я создана для другой жизни.
— А жить-то вы на что собрались, милая? — голос старушки задрожал. — На Костины «глаза»? Ты же не работаешь, он, насколько я знаю, тоже перебивается какими-то заработками сомнительными.
— Разберемся! — отрезала внучка. — Главное — у нас будет свое гнездышко. Кстати, я именно по этому поводу и зашла. Раз я теперь семейный человек, ты давай, освобождай мою квартиру.
В комнате повисла такая гулкая тишина, что было слышно, как в коридоре тикают старинные ходики. Тамара Игоревна почувствовала, как в груди неприятно кольнуло, а пальцы сами собой начали теребить край пледа.
— Какую еще твою квартиру, Надя? Ты о чем?
— Ну здрасьте! Эту самую! Двухкомнатную, на Ленина. Ты же мне её по дарственной отписала два года назад на день рождения. Забыла?
Старушка грустно улыбнулась, надеясь, что это всего лишь глупая шутка.
— Надюш, ну ты же понимаешь... Я оформила дарственную, чтобы у тебя проблем с наследством потом не было. Чтобы после моей смерти ты была защищена. Но не сейчас же! Мне идти-то некуда.
Надя спрыгнула со стола и начала мерить комнату быстрыми, нервными шагами, ее длинные черные волосы хлестали по плечам.
— А это уже, бабуля, не мои проблемы. Ты подарок сделала? Сделала. Документ в МФЦ зарегистрирован? Зарегистрирован. Я теперь полноправная хозяйка. А Костику нужно пространство, он хочет здесь ремонт сделать, обои содрать эти твои со цветочками...
— Но где же я буду жить? — Тамара Игоревна подняла на внучку полные слез глаза. — Я здесь сорок лет прожила. Здесь твоя мама росла, здесь дед твой, Царство ему Небесное, каждый гвоздь своими руками вбил...
— Опять пошло-поехало! — Надя закатила глаза. — Опять эти мемуары. Слушай, ну есть же специальные учреждения для таких, как ты. Дома престарелых называются. Там и уход, и общение с ровесниками. Домино, кефир по расписанию — красота же!
Старушка побледнела так, что стала одного цвета с простынями.
— Ты... ты родную бабушку в богадельню сдаешь? После того, как я тебя с пяти лет растила, когда Людочки не стало? Я же тебе всё отдавала, Надя. Лучшие кусочки, последние деньги на твои платья тратила...
— Вот только не надо на жалость давить, — ледяным тоном произнесла девушка, останавливаясь у окна. — Это не прокатит. Я уже взрослая, и мне нужно устраивать свою судьбу. Даю тебе неделю. Собери самое необходимое, остальное я всё равно на помойку выкину.
— Я не уйду! — вдруг неожиданно твердо сказала Тамара Игоревна. — Это мой дом. И я здесь умру!
Надя брезгливо сморщила нос.
— Ещё этого не хватало — трупы в квартире. В общем, я предупредила. Через неделю придем с Костей менять замки. Учти, по-хорошему не получится — будет по-плохому.
Прошла неделя, наполненная бессонными ночами и валидолом. Тамара Игоревна надеялась, что внучка одумается, придет с извинениями, скажет, что это был просто нервный срыв. Но вместо Нади с цветами пришел судебный пристав и Костя с тяжелым ломом в руках.
— Ну что, бабуля, засиделась в гостях? — Костя ухмыльнулся, оглядывая прихожую своим оценивающим взглядом. — Давай-давай, шевели поршнями. У нас тут уже бригада на замер окон должна приехать.
— Как же так... — шептала старушка, прижимая к груди старую икону. — Люди добрые, что же вы делаете?
— Мы действуем по закону! — звонко выкрикнула Надя из-за спины своего жениха. — Вот решение суда о принудительном выселении. Квартира принадлежит мне на праве собственности. Гражданин пристав, выполняйте свою работу!
— Извините, бабушка, — парень в форме отвел глаза. — Закон есть закон. Вам придется выйти.
Ее выставляли почти буквально за шкирку. Костя не церемонился: хватал сухую старушку за предплечья и подталкивал к выходу. Тамара Игоревна пыталась ухватиться за дверной косяк, на ее тонкой, как пергамент, коже мгновенно расцветали багровые синяки.
— Больно... Костенька, больно же! — вскрикнула она.
— Не сахарная, не рассыплешься! — огрызнулся тот, выталкивая женщину в общий коридор.
Вслед за ней полетели два узла с одеждой и старая шуба, пахнущая нафталином. Железная дверь с грохотом захлопнулась, и щелчок нового замка прозвучал как выстрел.
Тамара Игоревна осталась стоять на бетонном полу в одних тапочках. Идти было некуда. Сын давно жил в другой стране и не выходил на связь, подруг почти не осталось. Она посидела на своих узлах, плача без звука, а когда стемнело и ноги затекли от холода, перетащила вещи под лестницу на первом этаже и свернулась калачиком на старой шубе.
Утром её обнаружила Любовь Андреевна, соседка с третьего этажа, которая выходила выносить мусор.
— Господи Боже мой! Тамара Игоревна? Вы что здесь делаете, милая? — Люба всплеснула руками и выронила пакет.
Старушка с трудом открыла закисшие глаза и попыталась улыбнуться разбитыми губами.
— Да вот... Надюша выгнала. Замуж она выходит.
— Как выгнала? Из собственной квартиры? Это же беззаконие! — закричала соседка на весь подъезд. — Я сейчас полицию вызову! Я этих иродов...
— Не надо, Любочка, — тихо перебила её Тамара Игоревна. — Полиция уже была. Они меня и вывели. Я же дура старая, сама ей квартиру подарила. Теперь она там хозяйка, а я... я никто.
Любовь Андреевна присела рядом на корточки и вдруг заметила на руках старушки страшные темные пятна.
— Это что такое? Тамара, она что, руку на тебя поднимала?
Старушка отвела взгляд и ниже опустила голову на воротник шубы.
— Выталкивали они меня. Костя этот... Сильный очень. А Надя кричала, чтобы я быстрее уходила.
— Так, — Люба решительно встала и подхватил узел. — Поднимаемся ко мне. Не вздумай спорить! Сейчас чаем напою, согрею, а потом думать будем. Такое спускать нельзя, это же фашизм чистой воды!
Вечером того же дня Любовь Андреевна, оставив Тамару Игоревну спать на диване после двойной дозы корвалола, отправилась к своему знакомому юристу.
— Понимаешь, Витя, — говорила она, нервно теребя край пиджака в строгом кабинете. — Она её просто как мусор выкинула. Под лестницу! Женщине семьдесят пять лет, она ветеран труда, всю жизнь в школе проработала. А эта пигалица девятнадцатилетняя... Есть хоть какая-то зацепка?
Виктор, молодой, но хваткий адвокат, внимательно изучал документы, которые Люба тайком вынесла из квартиры бабушки ещё во время переезда.
— Так, дарственная... Стандартная форма... — бормотал он, листая пожелтевшие листы. — Зарегистрировано в Росреестре... Придраться сложно, дарение — сделка безусловная.
Люба вздохнула и уже собралась уходить, когда Виктор вдруг замер, вчитываясь в мелкий шрифт на обороте одного из дополнительных соглашений.
— Подожди-ка... — он поправил очки и даже включил настольную лампу поярче. — Любовь Андреевна, а вы говорили, что этот её ухажер и она сама применяли физическую силу при выселении?
— Да там всё предплечье в синяках! Я сфотографировала на телефон, на всякий случай. И соседи слышали, как она кричала.
Виктор вдруг широко улыбнулся и с силой потер ладони друг о друга.
— Нашел! Ай да бестолковая девчонка, ай да юристы у них были... Смотрите сюда.
Он ткнул пальцем в текст.
— В договоре дарения есть пункт, который многие пропускают мимо ушей. Согласно статье 578 Гражданского кодекса РФ, даритель вправе отменить дарение, если одаряемый совершил покушение на его жизнь, жизнь кого-либо из членов его семьи или близких родственников либо умышленно причинил дарителю телесные повреждения.
Люба затаила дыхание.
— И что это значит?
— А это значит, дорогая моя, что если мы сейчас зафиксируем побои и подадим иск об отмене договора дарения на основании недостойного поведения одаряемого, то ваша Тамара Игоревна снова станет полной хозяйкой квартиры. И эта внучка вылетит оттуда быстрее, чем пробковая пробка из шампанского!
Когда Любовь Андреевна, сияя от радости, вернулась домой и рассказала всё Тамаре Игоревне, реакция старушки была неожиданной. Она закрыла лицо руками и долго качала головой.
— Нет, Любочка. Не могу я. Она же кровь моя. Дочка Людочкина... Как я её на улицу выставлю? Она же пропадет с этим Костей.
— Тамара, ты в своем уме? — Люба от возмущения даже присела на диван. — Она тебя под лестницу выкинула! Она тебя синяками наградила за всю твою доброту! Какая она тебе внучка после этого? Это монстр в юбке!
— Всё равно не могу, — тихо, но твердо сказала старушка. — Пусть живет. Бог ей судья. Я лучше в дом престарелых поеду. Там хоть кормить будут и крыша над головой. Помоги мне завтра вещи туда отвезти, я уже и документы подготовила, когда Надя первый раз пригрозила.
Сколько Люба ни билась, сколько ни приводила доводов о справедливости и возмездии — Тамара Игоревна стояла на своем. В её глазах застыла такая бесконечная, всепрощающая скорбь, что спорить стало просто невозможно.
На следующий день старая «Лада» соседа отвезла Тамару Игоревну в государственный интернат для престарелых на окраине города. Она уезжала, даже не взглянув на окна своей бывшей квартиры.
А в квартире тем временем кипела жизнь. Надя и Костя отмечали «победу».
— Ну что, детка, теперь мы короли! — Костя откупорил бутылку дешевого игристого, и пена полилась прямо на старый паркет. — Завтра начнем обдирать эти бабушачьи обои. Купим плазму во всю стену, диван кожаный...
— И тачку обновим! — подхватила Надя, пританцовывая под громкую музыку. — Бабка-то небось уже в своем приюте кашу размазанную ест. Сама виновата, надо было вовремя место освобождать.
Они устроили настоящий марафон вечеринок. Друзья Кости, такие же мутные личности в спортивных костюмах, не вылезали из квартиры сутками. Соседи жаловались, вызывали полицию, но Надя только смеялась им в лицо, размахивая свидетельством о собственности.
— Моя квартира! Что хочу, то и ворочу! — кричала она с балкона.
Но счастье, построенное на чужих слезах, оказалось удивительно хрупким.
Это случилось спустя три месяца, в холодную февральскую ночь. В квартире в очередной раз гремела музыка, дым стоял коромыслом — гости Кости активно курили прямо в комнате, бросая окурки куда попало. Сам «хозяин» уже крепко спал в дурмане, а Надя уснула на кухне, уронив голову на стол рядом с пустой бутылкой.
Искра попала на старую штору, ту самую, которую Тамара Игоревна берегла и подшивала вручную. Ткань вспыхнула мгновенно. Пламя перекинулось на сухие газеты, которыми Костя завалил угол, готовясь к ремонту, а затем жадно вцепилось в старый диван.
Когда Надя проснулась от едкого запаха гари, кухня уже была отрезана стеной огня.
— Костя! Костя, вставай! Горим! — визжала она, пытаясь прорваться в комнату.
Кое-как они выскочили в подъезд, в чем были — в пижамах и босиком. Пожарные приехали быстро, но спасать было уже нечего. Старый дом имел деревянные перекрытия, и огонь уничтожил всё внутри за считанные минуты. Квартира превратилась в черную, дымящуюся пещеру. Мебель, одежда, техника, документы — всё превратилось в пепел.
На следующее утро Надя стояла у входа в подъезд, дрожа от холода в чужой куртке, которую ей дала сердобольная соседка. Рядом стоял Костя. Он выглядел злым и каким-то отстраненным.
— Ну что, Кость... — тихо позвала Надя. — Надо как-то восстанавливать... У тебя же были заначки? Пойдем к твоей маме пока поживем?
Костя посмотрел на неё так, будто видел впервые.
— К маме? Слушай, Надь, у моей матери однушка. Куда я тебя притащу? Да и проблем у меня сейчас выше крыши — в полиции будут спрашивать, из-за чего пожар. А курили-то мои пацаны.
— Ты что, бросаешь меня? — Надя широко раскрыла глаза. — Сейчас?! Когда у меня ничего не осталось?
— Слушай, — он сплюнул на обгорелый порог. — Я на квартиру шел, на нормальную жизнь. А сейчас тут ловить нечего. Ты теперь голодранка, Надя. Квартира твоя — груда углей, а ремонт стоит как две таких халупы. Давай, удачи тебе.
Он развернулся и, не оглядываясь, пошел к своей старой машине. Через минуту звук мотора растаял в утреннем тумане.
Надя осталась одна на пепелище. Она медленно побрела к лестнице, под которой когда-то сидела её бабушка. Села на бетонный пол, обхватила колени руками и зарыдала. Мимо проходила Любовь Андреевна. Она остановилась, посмотрела на опустившуюся, грязную девушку и покачала стопкой квитанций.
— Что, Надюша, тепло ли тебе, девица? — горько спросила соседка. — Не под лестницей ли сидишь?
— Любовь Андреевна... — Надя подняла заплаканное лицо. — Помогите... Мне идти некуда. Скажите, где бабушка? Я поеду к ней, я на коленях буду просить...
Люба смерила её ледяным взглядом.
— Бабушка твоя в порядке. Она в интернате нашла себе подруг, ведет кружок вышивания, её там все уважают. И знаешь, что я тебе скажу? Я ей адрес твой не дам. И телефон не дам. Ты свой лимит доброты исчерпала, когда её в тапочках на мороз выставила.
— Но я же внучка! — закричала Надя.
— Внучка — это звание, которое нужно заслужить, — отрезала Любовь Андреевна. — А ты просто биологическая случайность. Теперь живи как знаешь. Бог не Микишка, у него своя записная книжка. Всё, что ты бабушке пожелала, к тебе и вернулось. В двойном размере.
Соседка ушла, а Надя так и осталась сидеть в холодном подъезде. Теперь она точно знала, каково это — когда твой дом пахнет не пирогами, а пеплом и одиночеством.
А как бы вы поступили на месте бабушки — вернули бы квартиру через суд или смиренно ушли, оставив обидчика на волю судьбы?