SOVA | Истории

«Положи на место эту нарезку, Ваня, она общая, а ты свою порцию стерлядки уже умял за обе щеки!» — голос Кати прорезал уютный гул парка, словно холодный скальпель. Яна замерла, её рука, тянувшаяся поправить воротничок четырехлетнего сына, мелко задрожала. На деревянном столе, укрытом крафтовой бумагой, царило гастрономическое изобилие: горы элитных сыров, розовые лепестки итальянской колбасы, очищенные королевские креветки и сочные оливки. Всё это великолепие медленно, но верно исчезало в недрах маленького, но крайне целеустремленного мальчика...

— Ты вообще в своём уме, Кира? — Оксана, багровая от ярости, практически выплюнула эти слова, пытаясь перекричать грохот, доносившийся из глубины её собственной гостиной. — Это же частная собственность! У нас были планы, мы хотели тишины! Кира медленно, почти грациозно поправила прядь волос и посмотрела на соседку с тем самым выражением вежливого недоумения, которое та демонстрировала ей последние три месяца. — Ой, Оксаночка, ну что ты так переживаешь? — Кира улыбнулась, и эта улыбка была острее кухонного ножа...

— Ты меня, деточка, кажется, совсем не поняла: я не приглашаю тебя чай с тортиком пить, я жду, когда ты приедешь мыть полы и окна! Я застыла с телефоном в руке, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок, мгновенно вытесняя остатки тайского тепла. — Галина Петровна, — осторожно начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал от накатывающего возмущения. — Мы только два часа назад переступили порог квартиры. У нас чемоданы не разобраны, в холодильнике мышь повесилась, а завтра мне уже выходить на смену...

— Я не собираюсь вкладываться в жильё для твоих сыновей, у них есть свой отец, — отрезал Владимир, даже не отрываясь от экрана планшета. Марина замерла у кухонного острова с ножом в руке. На доске лежал недорезанный лук, едкий запах которого внезапно стал невыносимым. Она медленно повернула голову к мужу, надеясь, что это какая-то злая шутка, неудачный сарказм. Но лицо Владимира оставалось непроницаемым, холодным, словно высеченным из гранита. — Что ты сейчас сказал? — её голос прозвучал тихо, почти шепотом...

— Откройте сейчас же, или я вызываю полицию! — Ирина ударила ладонью по тяжелому металлу новой двери, чувствуя, как внутри всё клокочет от ярости и непонимания. — Женщина, идите своей дорогой, не орите под дверью, — донесся приглушенный мужской бас. — Это моя квартира! Понимаете? Моя! — Ирина снова нажала на звонок, который теперь издавал незнакомый, раздражающий звук. — Кто вообще позволил вам здесь хозяйничать и менять замки? Дверь приоткрылась ровно на длину цепочки. В щели показался мужчина — лет сорока, небритый, в растянутой домашней майке, от которой веяло чем-то кислым...

— Вы требуете, чтобы мы бросили всё и примчались ухаживать за вами? Мы вам ничего не должны! — голос Алёны в трубке вибрировал от плохо скрываемого раздражения. Нина Павловна невольно отодвинула телефон от уха. Ей показалось, что даже сквозь динамик она чувствует холод, исходящий от невестки. В горле пересохло, а слова, которые она репетировала всё утро, вдруг рассыпались, как сухой песок. — Но, Алёна, врач сказал, что операция сложная... — тихо начала Нина Павловна, стараясь, чтобы голос не дрожал...

— Ира, не жадничай. Еды полно, никто из гостей не заметит, — заявила свекровь и, даже не глядя на невестку, продолжила методично перекладывать оливье в глубокий пластиковый контейнер. Ирина замерла в дверном проеме собственной кухни, сжимая в руках пустой поднос. В ушах зашумело от внезапного прилива крови. В большой комнате, за стеной, гремела музыка, слышались взрывы хохота и звон хрусталя — их с Артемом новоселье было в самом разгаре. Двенадцать гостей ждали подачи горячего и второй порции закусок, а здесь, в святая святых, происходило нечто, не поддающееся логике...

— Марина, нам сказали, ты теперь при деньгах! Надо поговорить! — голос тетки Люды в телефонной трубке не просто вибрировал, он ввинчивался в ухо, как раскаленное сверло. Марина замерла у стального стола, на котором лежало эластичное, живое тесто. В пять утра в пекарне «Хлеб да соль» было тихо, лишь гудели печи да мерно шумел прибой за окном — Сочи просыпался медленно. — Доброе утро, тетя Люда, — Марина постаралась, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце предательски ухнуло куда-то в район фартука...

— Тебе придётся продать квартиру и отдать долги моего сына, Полина, другого выхода просто нет! — ледяным тоном произнесла бывшая свекровь, даже не переступив порог. Полина застыла в дверном проеме, судорожно сжимая в руке ключи. Вечерний воздух в подъезде казался тяжелым, пропитанным запахом дешевого табака и сырости, но взгляд Нины Павловны обжигал сильнее любого холода. Прошло больше года с тех пор, как они виделись в последний раз в зале суда, и Полина надеялась, что эта глава её жизни вырвана с корнем и сожжена...

— Зачем мне вкладывать свои крохи в общий бюджет, если у тебя зарплата почти в два раза больше моего официального оклада? — Игорь искренне удивился, вскинув брови и небрежно отпивая дорогое импортное пиво. Анна замерла, сжимая в руке распечатку из банка. В кухне пахло свежезаваренным кофе, но аромат больше не казался уютным. Он душил. На столе, словно улики в зале суда, лежали квитанции: детский сад — две тысячи, коммуналка — восемь с половиной, интернет, кружки, продукты. — Крохи? — голос Анны дрогнул, но она быстро взяла себя в руки...

— Пять миллионов, мам. Всего лишь пять. Для тебя это — цена новой машины или, может быть, хорошего ремонта в гостиной, а для нас с Тёмкой — целая жизнь, понимаешь? Жизнь, а не существование! Я замерла, не донеся чашку с капучино до рта. Фарфор тихо звякнул о блюдце, и этот звук показался мне оглушительным в уютной тишине дорогой кофейни. Напротив меня сидела моя дочь, Марина. В свои тридцать восемь она выглядела ухоженной, стильной, уверенной в себе женщиной. Но сейчас в её глазах, подведенных...

— Ты опять переложила мои документы на полку в коридоре? Мам, я же просила сотню раз: не трогай ничего на моем столе! Марина стояла в дверном проеме нашей спальни, уперев руки в бока, и ее голос звенел от негодования, разрезая тишину воскресного утра, как нож разрезает перезревшую дыню. Я вздрогнула, едва не пролив кофе на свежее постельное белье. Сергей, мой муж, медленно опустил книгу, которую пытался читать последние пятнадцать минут, и тяжело вздохнул, глядя на дочь поверх очков. — Марина, доброе утро, — с подчеркнутым спокойствием произнес он...