Пашка Зыков пришел из клуба злой, как собака. Опять из-за матери пришлось с парнями поцапаться. Сегодня приезжала кинопередвижка, кино в клуб привозили. Не так уж часто она приезжает, поэтому вся молодежь, да и не только молодежь, пришли в клуб. Хоть и был фильм старый, его уж два раза привозили, но все хоть какое-то развлечение.
После кино, как водится, танцы . Пашка остался тоже. Только потом пожалел. Девки с ним танцевать не хотели, хотя он даже вальс умел, в отличие от парней, умел кружить, а не топтаться на месте под музыку.
Пашка пригласил одну, другую. Девчонки смущенно переминались и мотали головой. Даже не придумывали особо причину, чтоб отказать. То устала, то не умеет, хотя до этого кружилась с подругой. Все дело в том, что как узнает Клавдия, что Пашка на девку глаз положил, потом греха не оберешься. По деревне такие новости быстро расходятся. А Клавдие ни одна в милость не попала. Обязательно чем-нибудь да охает. А кому охота, чтоб тебя перемывали. Поэтому и сторонились девки завидного жениха.
А парень и вправду всем хорош. И статью вышел, и в колхозе в почете, трактористом работает, и характером не в мать, покладистый, добрый. А тут получается, что даже парни с ним особой дружбы не водили. Один дружок закадычный только был, Гринька. С ним с самого детства они как сошлись, так и не ссорились. Бывает конечно, поспорят иногда, поцапаются, а потом снова вместе.
Вот и сегодня Гриня сразу заметил, что друг в расстроенных чувствах стоит.
- Пашка, да ну их эти танцы. Пойдем лучше в шашки порежемся.
Они уселись в дальнем углу клуба за стол, расставили шашки, началась игра. Как всегда бывало в таких случаях, собралась толпа болельщиков. Неудивительно, что большинство ребят болело за Гриньку. Пашка, когда продул другу две партии подряд, вдруг разозлился, сбросил шашки с доски.
- Пашка, ты чего. Это же просто игра. - удивился Гриня.
- Нет, не игра. Ты посмотри, все болеют за тебя. Почему вы меня ненавидите. Что я вам всем сделал.
От обиды у Пашки даже голос начал дрожать. Он был похож на маленького ребенка, которого все обижают. Парни перестали ухмыляться. Поняли, что тут дело не из-за игры, тут совсем другое. Один из них посмотрел серьезно, без ухмылки
- Паш, тут дело не в тебе, дело в твоей матери. Она ведь всех в деревне охаяла, про всех сплетню какую-нибудь да пустила. Ну ладно бы с бабами языком молола. Так она и девок наших задевает, что-нибудь да придумает. Ладно бы по делу, не обидно. А то ведь напраслину возводит. Ты бы поговорил с ней, чтоб остепенилась. А то ведь неровен час, люди обозлятся да красного петуха пустят. Доведет до ручки. Сейчас вон на учительницу взъелась. Она-то ей чем помешала, только приехала. А вон в клуб не ходит. Девки ее в кино звали и то не пошла, говорит планы надо писать, тетради проверять. А может она просто боится, хочет, чтоб разговоров меньше было.
- А что я с ней сделаю. Рот что ли зашью. Она ведь мать моя. Не пойду же я против нее. Вам хорошо со стороны говорить, а побыли бы на моем месте. Эх, не знаете вы ничего.
Пашка махнул рукой, нахлобучил на голову шапку и, не прощаясь, вышел из клуба. Гринька хотел его догнать, да парни остановили.
- Пусть идет, остынет немного. Ему ведь и вправду нелегко. Мать есть мать. Против нее не попрешь.
Пашка шел по пустой заснеженной улице и внутри у него все кипело от злости, от обиды на мать и на самого себя. В их маленькой семье было много чего, о чем люди не знали. Это началось еще в войну. Отец чуть ли не с первых ее дней ушел. Принесли повестку и увезли его вместе с другими мужиками.
Мать голосила, прижимая к себе Пашку. Тот вырывался, стыдно было, что его как маленького, мать обнимает да прижимает к себе. Быстрой победы, как обещали, не получилось. Первые два года еще как-то перебивались, а потом стало совсем худо. Голод пришел в деревню. Клавдия почернела, даже ростом меньше стала, сгорбилась. Со страхом глядела на Пашку, боялась за него. Видела, что тот совсем исхудал.
Однажды мать разбудила сына с утра пораньше, накормила кашей. Тот ел, только ложка мелькала. Только когда все съел опомнился.
- Мама, а где ты крупу-то взяла, у нас же, сама говорила, нет ни крупинки.
Клавдия замялась, начала говорить, что выменяла в городе. А Пашка особо и не расспрашивал. И даже то, что она велела никому не говорить про это, не удивило его. Главное было то, что с той поры был он сыт, хотя есть приходилось украдкой, чтоб никто не увидел. А мать объясняла, что всех не накормишь.
Клавдия любовалась, глядя, как у сыночка начали наливаться щечки, как пропала синева с лица. Замечала она, как сын становится похожим на отца. Мужу на фронт писала, что все сделает, чтоб Пашку выходить, писала, как работают в колхозе с утра до ночи, как запасает она летом траву, чтоб было чего подмешивать в хлеб. О том, что почти всю картошку еще по осени выгребли на фронт, а весной еще и на семена в колхоз, муж ничего не знал. А она не писала. Зачем ему лишние переживания, и так там тяжело.
Война закончилась, но легче не стало. Все так же было голодно. Отца домой после войны не отпустили. Оставили в Германии. Денег стал побольше присылать, да что на эти деньги купишь. Но все же жили.
А потом пришло письмо от отца, которое перевернуло всю их жизнь. Он просил прощения у Клавдии, писал, что встретил медсестру, которая выхаживала его, еще в войну, когда тот был ранен. А тут встретил ее в Германии в медсанбате и понял, что это судьба его. Стали жить вместе, а теперь и ребеночек у них должен родиться. Поэтому и написал, чтоб не ждала его.
Пашке же написал, чтоб не сердился на отца, чтоб матери помогал. Пашка тогда рассердился так, что письмо порвал на читая, потом правда клочки собрал, прочитал, но ничего не ответил.
Клавдия тогда чуть умом не тронулась. Про себя думала, лучше бы на войне пропал и то бы ей легче было. Хоть она сама не без греха. Чтоб прикрыть себя, воровство, пришлось с начальником из города связаться, прикрывал он ее воровство, ни разу не попалась. А ведь с обысками приходили. Только все зря. Все у нее шито-крыто было.
Как-то вечером она заговорила с сыном.
- Нету у нас больше отца. Не вспоминай о нем. Людям скажем, что погиб он. Мало ли как, скажу, что в военкомат вызывали, там и сказали. И ты помалкивай. А то засмеют нас в деревне с тобой. Скажут, что довели мужика. А я в городе буду, в церковь там схожу и панихиду закажу по нему. А еще свечку поставлю задом наперед.
- Мам, ты ведь не веришь в Бога, зачем в церковь-то и как это свечку задом наперед, - удивился парнишка.
- Раньше так всегда делали изменщикам, мама моя мне рассказывала. А свечку, ну по другому вверх ногами. Не спрашивай меня зачем. Я и сама не знаю. Наверное, чтоб тоска душила, да спокойно не жилось.
С той поры Клавдия сильно изменилась. Во всех своих бедах она винила ту самую медсестру, которая увела у нее мужа. Сам бы он на такое никогда не подписался, чтоб оставить жену и сына. Во всем эта сестричка виновата, она змея подколодная испортила мужика.
А когда в Ветлянку приехала Агафья, свою неприязнь к медсестре, она перенесла на ни в чем не повинную Агафью. Про себя Клавдия решила, что все они одним миром мазаны. И эта, чай, тоже перед мужиками хвостом вертела, да вот только не обрыбилось ей ничего. С ее легкой руки пошла по деревне гулять весть, что приезжая водится с нечистой силой, ведьма она.
Чем старше становился Пашка, тем он похоже становился на отца. Та же стать, тот же чуб, выбивающийся из под картуза, та же улыбка. Все чаще в голове Клавдии крутились думы, которых она и сама боялась.
- Вот вырастет Пашка, женится на какой-нибудь вертихвостке и бросит мать, забудет про нее, как и отец. Ведь не зря он весь на него похож, вылитый батенька. Останусь я никому не нужная, забытая всеми. А ведь сколько я из-за него пережила. Если бы не Пашка, разве бы я осмелилась на колхозное зерно польститься. Разве бы у меня хватило смелости втихаря продавать его, чтоб чего-то купить для родимого сыночка.
Думала Клавдия об этом и слезы катились по ее щекам, так жалко было саму себя, несчастную и брошенную всеми.
А тут еще беда приключилась. Чуть не утонул ее Пашка. И надо же было так случиться, что ненавистная Агафья спасла его. И по уму-то ей бы в ножки надо кланяться, а Клавдия еще больше раззадорилась. Получалось, что вроде она теперь ей должна, ведьме этой. Иногда в воспаленном ненавистью мозгу проносилось, что лучше бы уж утонул тогда Пашка. Проревелась бы да и все. А теперь вот все время должна она этой Агафье.
Так и жила Клавдия, любила и ненавидела одновременно, лелеяла в душе злость на весь белый свет из-за своей неудавшейся жизни. Завидовала деревенским бабам, которые жили, как песню пели, радовались любому пустяку, не держали в сердце злобы. От злобы и зависти, что сидела внутри ее, плела Клавдия свои сплетни и радовалась, когда злая сплетня делала свое черное дело.