Пашка зашел в избу. Скинул полушубок прямо у порога на лавку, туда же полетел малахай. Все это он делал с рывка, зло. Клавдия уставилась на сына. Вроде трезвехонек, и что это с ним такое.
- Мама, налей четверошный, - не попросил, а приказал парень прямо с порога.
Клавдия и вовсе удивилась. Пашка не был любителем выпить. другой раз в праздник рюмочку, другую приголубит и все. Не то, что мужики деревенские, дорвутся, так не остановишь. Последнее готовы отдать. Она сверкнула на сына глазами, но перечить не стала. Уж больно вид у него был нехороший. Решила, что лучше не связываться, сам потом все скажет.
Пашка уже сидел за столом, когда она принесла ему полный, с краями, граненый стакан самогона, тут же заботливо поставила в блюде капусту, остывшую картошку, отрезала ломоть хлеба. Пашка взял стакан в руки и выпил его содержимое залпом, как пьют воду в жаркий день.
Клавдия охнула. Она ведь налила самогонку, которая для хороших людей припасена, крепкую, не разбавленную водой.
- Ты, Пашенька, закусывай, а то захмелеешь с непривычки-то, - залебезила она перед сыном. А сама перебирала в голове, что такое с ним случилось сегодня.
Пашка и впрямь захмелел, голова стала тяжелая, руки упали на стол. Какое-то время он сидел молча, только морщил лоб, совсем, как это делал отец, когда сердился. Клавдия в который раз подивилась их сходству, не только в обличии, но и в жестах, привычках. Она уселась напротив сына и глядела на него. Сейчас она любила его без памяти и боялась, что придет время и он бросит ее, как и отец. От этого холодок пробегал внутри, где-то в глубине живота и стало страшно, что это скоро случится.
- Мамка, отчего ты такая, - пьяным голосом заговорил Пашка. - Ведь из-за твоего языка поганого у меня жизни нету. Мне уж жениться давно пора, а от меня все девки шарахаются, как от прокаженного. Тебя боятся. Знают, что любую ты оговоришь, охаешь, сплетню злую пустишь. Ни одна тебе не угодит. Да что девки, парни и то не больно-то общаются со мной. Ладно хоть Гриня, верный мой друг, всегда понимает меня и поддерживает. А бабы, они ведь все боятся тебе слово поперек сказать. Что такое с тобой? Неужели тебе жить легче, когда другие из-за тебя страдают.
Парень уронил свою голову на руки, лежащие на столе. Клавдия увидела, как из его глаз покатились пьяные слезы. Даже когда отец написал свое прощальное письмо, Пашка не выронил ни одной слезинки, а тут они бежали, как два ручейка и от вида этих слез матери стало не по себе. Видно сильно парня все допекло. И все из-за нее. Она умом понимала, что делает неладно, но какая-то неведомая сила подталкивала ее изнутри говорить гадости людям. Видя , как после этого те страдать начинают, Клавдии вроде дышать даже легче становилось, не жгла злоба внутри. И самое страшное было то, что она понимает, но ничего с собой сделать не может.
Она поднялась, обошла стол, начала поднимать Пашку.
- Пойдем, сынок, ложись на кровать. Эко тебя припекло., - бормотала она и тащила сына почти на себе. Тот даже ноги чуть передвигал.
Клавдия уложила сына прямо одетого в кровать, укрыла заботливо одеялом, задернула занавеску. Говорить с ним о чем-то сейчас было бесполезно. Все равно ничего не поймет. Да если честно, то она и не знала, что ему надо сказать.
Ходики тихонько тикали на стене. Клавдия глянула на них, ночь уже, люди то все спят давно, а ей не спится. Опять разные думы в голову лезут. Нехорошие, злые и она с собой ничего не может сделать. И что она за баба. Вот кого бы ведьмой-то надо называть, а не безропотную Агафью. Клавдия даже усмехнулась своим мыслям.
Но не все люди спали в деревне. Кузьма дожидался ночи. В деревне в это время уже не ходят. Он шел к Клавдии Зыковой, и в голове его ровно, как мотор, гудели слова Верещагина “Учительница Клавдию на место поставила".
Значит, Клавдия союзница. Может, и не знает об этом, но Кузьма знал, обида , она как заноза. Пока не вытащишь все болит. Он постучал негромко, чтобы не привлекать внимания. Открыла сама Клавдия в платке, накинутом на плечи, с лицом усталым и злым. Увидела Кузьму, помедлила и впустила.
- Ты чего, сдурел что ли, поздно- то так приперся. - выговорила она, закрывая дверь.
Но Кузьма будто и не слышал ее. Прошел вперед, спросил, где Пашка. Узнав, что пьяный спит, успокоился. Не помешает разговору.
- Я к тебе, Клавдия, - сказал Кузьма, понизив голос, - С обидой. Меня тут на днях парторг вызывал из-за учительницы..
Клавдия напряглась, но смолчала.
- Вызывал, - продолжал Кузьма, растягивая слова. - Разговор имел. Неприятный. Говорит: веди себя, Кузьма, прилично. Не позорь колхоз. Учительницу, говорит, уважать надо. Государственный человек.
Он помолчал, давая словам осесть. Клавдия молчала, но Кузьма видел: она вся обратилась в слух. В глазах ее разгорался тот самый огонь, который он хотел раздуть.
- А потом она тебя, говорят, при бабах осадила, - добавил он, будто невзначай.
Клавдия сжала губы так, что они побелели.
- Отомстить бы ей, - сказала она тихо, и в голосе ее прозвучало то, чего Кузьма ждал. - Чтобы знала, как людей позорить. Письмо написать надо. Не в колхоз, сразу в район. В райком партии. Или в отдел образования. Там люди умные, они разберутся. Там бумаг не боятся, как наш Илья Петрович. Приедет проверка и все. Выгонят ее. Или сами уедет, чтобы сраму не было.
Кузьма смотрел на Клавдию с новым, непривычным чувством. Он думал, что придется ее уговаривать, подталкивать, может быть, даже давить. А она сама. И план выдает готовый, будто всю жизнь только тем и занималась, что письма да кляузы писала. Кузьма и подумать не мог, что уже однажды по такому ее письма человека в лагеря отправили. И пойди что не так, она и на него не задумываясь кляузу напишет.
- А что писать? - спросил он осторожно.
Клавдия подняла на него глаза. В них горел ровный, холодный огонь. Она уже забыла, что совсем недавно думала о том, что ломает жизнь своему сыну из-за этих сплетен. Что надо бы как-то остановиться.
- А что писать? - повторила она. - Писать. Что учительница ведет себя неподобающе. Что к мужикам пристает. Что детей портит.
Клавдия встала, достала из чистый лист. Перо нашлось, чернила в пузырьке. Было решено, что писать будет бригадир, только почерк постарается изменить. Кузьма сел к столу, обмакнул перо в чернила.
- Пиши, - сказала Клавдия, вставая рядом, заглядывая через плечо. - В районный отдел народного образования. Копия - в райком партии.
Кузьма писал, старательно выводя буквы, наклоняя их в другую сторону. Посмотрел, полюбовался. Не похоже, как он пишет. Продолжили дальше.
- Доводим до вашего сведения, - диктовала Клавдия, и голос ее был спокойным, даже каким-то деловитым, будто она не пасквиль составляла, а докладную на собрании. - Что учительница Анна Дмитриевна Воронцова, прибывшая в нашу деревню по распределению, ведет себя аморально и разлагает местное население».
- Аморально, - повторил Кузьма, выводя слово.- Это хорошо. Слово-то какое правильное. Это серьезно.
- Особую тревогу вызывает влияние Воронцовой на детей, - диктовала Клавдия через плечо. - Она приучает их к непослушанию, настраивает против родителей, развращает своими разговорами. Наши дети после ее уроков стали грубыми, перестали слушаться старших
Кузьма писал, и чем больше букв ложилось на лист, тем страшнее ему становилось. Не от того, что они делали, а от того, как легко это делалось. Слова лились сами собой, будто Клавдия не придумывала их, а только записывала то, что уже давно было написано где-то в воздухе, в сплетнях, в перешептываниях у колодца.
- Убедительно просим принять меры, - не унималась Клавдия. - Оградить наше колхозное население от разлагающего влияния лица, не заслуживающего доверия советских людей. Просим провести тщательную проверку и принять соответствующие меры. Подписи группа родителей.
- А подписи? - спросил Кузьма.
- А подписи мы сами поставим, - усмехнулась Клавдия. Закорючек разных. и. Кто ж проверять будет? В районе важна бумага, а не подписи. Главное, что письмо есть.
Кузьма перечитал написанное. Лист был исписан убористым почерком, без помарок. Слова лежали ровными строчками, и если бы он не знал, что здесь нет ни слова правды, то мог бы подумать, что это серьезный документ, деловая бумага. На какое-то мгновение Кузьма засомневался. Почему-то жалко стало эту непокорную девчонку. Умом понимал, чем больше неправды наворочано в этой бумаге, тем больше ей будет веры. Такая уж натура у людей. Обелить себя будет Анне трудно. Но эта жалость не остановила его.
Кузьма свернул лист. Дело оставалось за малым. Отправить письмо. Но сделать это нужно было не с почты в деревне, а в районе, чтоб никто не догадался.
Он ушел, а Клавдия не ложилась. Сидела за столом, Пашка проснулся, выглянул из-за перегородки.
- Мам, ты чего не спишь? - спросил он сонно.
- Спи, - ответила Клавдия, не глядя на него. - Сейчас лягу.
Пашка помолчал, потом спросил тихо.
- Мам, а что Кузьма приходил?
- Спи, говорю! - крикнула Клавдия, и в голосе ее было столько злости, что Пашка больше не стал спрашивать.
Он затих, но не спал. Лежал в темноте, смотрел на потолок и слушал, как мать ходит по избе, чем-то гремит, потом затихает, потом снова ходит. Ему стало страшно. Не за себя, за учительницу. В пьяной дремоте он слышал, как мать с Кузьмой упоминали ее имя. И этот их ночной разговор не сулил ничего хорошего.
Он сел на кровати, хотел встать, подойти, спросить мать. Но ноги его не слушались, да и в голове словно туман утренний расплывался. Он снова лег, укрылся с головой, зажмурился, но сон не шел.
За окном светало. Зимний рассвет был долгим, серым, неохотным. Снег перестал валить, и на деревню опустилась тишина, та самая, которая бывает перед чем-то важным. Перед бурей.