Часть 2
– Вы, я вижу, сделали выводы.
Анна подняла голову и сразу узнала его, хотя в утренней толпе лица обычно сливаются в одно. Илья Николаевич стоял у окна, держась за ремень над головой, и смотрел на её сумку.
– Какие? – спросила она.
– Бумажным пакетам больше не доверяете.
Анна невольно взглянула на старую хозяйственную сетку, в которой теперь лежали хлеб, два яблока и завернутые в газету таблетки для матери.
– Один раз хватило, – сказала она.
– Это разумно.
Он чуть посторонился, освобождая ей место у поручня. Трамвай тронулся, мягко звякнул на стрелке, и Анна вдруг почувствовала, что улыбается ещё до того, как успела подумать, к чему это может её обязать.
В то утро они разговорились уже проще, без вчерашней неловкости. Илья Николаевич сказал, что работает в проектном институте, инженером. Анна – что она закройщица в ателье на Садовой и что осень у них всегда самая тяжелая: пальто, жакеты, переделки, срочные заказы.
– Значит, вы режете ткань и не боитесь ошибиться? – спросил он.
– Боюсь, – ответила она. – Только работа от этого не делается легче.
– У нас то же самое.
– Вы тоже режете?
– На бумаге. Стены, лестницы, окна.
– Тогда у вас, пожалуй, хуже. Ткань можно заменить. Дом – вряд ли.
Он посмотрел на неё с интересом, как будто услышал нечто большее, чем просто ответ. Анна тут же пожалела о сказанном: ей не нравилось, когда на неё смотрели слишком внимательно. Но Илья Николаевич только кивнул.
– Верно, – сказал он. – Значит, у нас с вами почти родственная работа.
На этой остановке он вышел раньше неё на шаг, обернулся, будто хотел что-то добавить, но лишь коснулся шляпы рукой и пошёл к своему институту. Анна смотрела ему вслед ровно секунду, не дольше, и тут же велела себе идти к ателье.
====
На третий день он снова оказался в том же вагоне. На четвёртый – тоже. К концу недели это уже перестало казаться случайностью, хотя вслух ни один из них этого не признал. Они не договаривались, не искали друг друга глазами нарочно, но почему-то оба оказывались в одном и том же утреннем трамвае – неизменно у средней площадки, между кондукторшей и запотевшим окном.
Анна стала выходить из дома на пять минут раньше. Объясняла себе просто: осенью трамваи часто шли неровно, лучше иметь запас. Но когда однажды на остановке его не оказалось, весь путь до ателье показался ей длиннее обычного. Она рассердилась на себя почти по-настоящему.
В ателье было жарко от утюгов и тесно от заказов. На длинном столе лежали выкройки, у стены – рулоны ткани, мел крошился под пальцами, и швейные машинки стучали так, будто в комнате работал один большой, упрямый механизм.
– Анна Сергеевна, – сказала Валя, молодая швея с короткой чёлкой, – вы сегодня что-то уж очень аккуратно причёсаны.
– А обычно как? – спросила Анна, не поднимая глаз от ткани.
– Обычно тоже аккуратно, но сегодня прямо совсем.
– Работать это мешает?
– Нет, – засмеялась Валя. – Просто у вас лицо другое.
Анна сдвинула выкройку на сером сукне и сделала вид, что не поняла. Но в зеркале, висевшем у двери, всё же мельком посмотрела на себя два раза за день, а не один, как обычно.
Прошла ещё неделя.
Теперь они знали друг о друге уже больше мелочей, чем полагалось случайным попутчикам. Анна знала, что Илья Николаевич не кладёт в чай сахар, носит с собой карандаш в нагрудном кармане и терпеть не может, когда опаздывают чертёжники. Он знал, что у Анны от долгой работы устают глаза, что мать её не любит новые лекарства и что в их ателье лучший утюг всегда забирает старшая мастерица.
Говорили они негромко, почти всегда о пустяках, но за этими пустяками незаметно появилось что-то новое. Илья Николаевич никогда не становился слишком близко, не спрашивал лишнего, не хвастался и не торопил разговор. Это Анну и подкупало сильнее всего. С мужчинами ей случалось говорить и раньше – в очередях, у знакомых, на чьих-то днях рождения, – но чаще всего они или начинали шутить слишком бойко, или с первых минут смотрели так, будто уже всё за неё решили. Илья Николаевич ничего не решал. Он просто ехал рядом.
Однажды утром трамвай задержали у перекрёстка, и вагон стоял почти семь минут. За окнами мимо тянулись люди, спешившие пешком, кондукторша сердито постукивала компостером по ладони, кто-то у двери ворчал про вечный беспорядок. Илья Николаевич посмотрел на часы.
– Если простоим ещё минуту, мне придётся объяснять, что меня победил городской транспорт.
– А вам поверят?
– Нет. У нас верят только чертежам.
– Тогда скажите правду.
– Какую?
– Что трамвай не хотел вас отпускать.
Он усмехнулся и посмотрел на неё так, что Анна сразу отвернулась к окну. За стеклом дрожали голые ветки, и в них было куда спокойнее смотреть, чем ему в лицо.
====
Однажды, выйдя на остановке он вдруг спросил:
– Вы в кино давно были?
Анна задумалась. Последний раз, кажется, весной, да и то не весь сеанс досидела – мать дома ждала, да и картина не запомнилась.
– Давно, – сказала она.
– В воскресенье в шесть сорок идёт новый фильм. Если хотите… можем пойти вместе.
Он сказал это просто, без нажима, словно предлагал не что-то особенное, а продолжение их обычного разговора. Но Анна почувствовала, как у неё сразу стали холодными пальцы в перчатках.
– В воскресенье? – переспросила она, будто дело было только в дне недели.
– В воскресенье. Я буду у входа за пятнадцать минут до начала. Если передумаете – я пойму.
Это было сказано очень кстати. Если бы он стоял и ждал ответа, глядя прямо на неё, она, может быть, и отказалась бы – просто от смущения. Но он сказал спокойно, даже чуть в сторону, и Анна успела собраться.
– Хорошо, – ответила она. – Я приду.
Потом они распрощались почти сразу. Илья Николаевич пошёл через дорогу, не оборачиваясь, а Анна ещё несколько секунд стояла на месте, будто проверяя, действительно ли разговор уже закончился.
В ателье она в тот день дважды ошиблась в счёте, чего с ней почти не случалось. Валя удивлённо подняла брови, когда Анна попросила пересчитать остаток ткани.
– Вы нездоровы?
– Нет.
– Тогда, может, просто устали?
– Может быть.
Но это была не усталость.
====
Вечером, уже дома, когда мать задремала у стола, Анна открыла шкаф и долго смотрела на свои платья. Их было немного: тёмно-синее шерстяное, коричневое с перешитым воротником и чёрное, выходное, слишком нарядное для кино. Она не стала ничего выбирать, только аккуратно закрыла дверцу.
До воскресенья оставалось два дня.
И впервые за долгое время ей хотелось, чтобы они прошли не слишком быстро и не слишком медленно.
– Чёрное не надевай, – сказала Мария Петровна, прищурившись от лампы. – В нём ты себе лет прибавляешь.
Анна, державшая на плечиках выходное платье, посмотрела на мать и чуть улыбнулась.
– А в синем убавляю?
– В синем ты просто человек. А в чёрном – заведующая похоронным бюро.
Это мама сказала таким серьёзным тоном, что Анна не выдержала и тихо засмеялась. Смех вышел короткий, непривычный, будто и ему в комнате не хватало места. Она повесила чёрное платье обратно в шкаф и достала тёмно-синее, шерстяное, с узким поясом. В нём она ходила редко – только по праздникам и когда приглашали куда-нибудь, а приглашали её редко.
До начала сеанса оставалось ещё больше часа, но Анна начала собираться заранее. Она дважды пригладила волосы у висков, перестегнула воротничок, выбрала перчатки без затяжек и даже достала маленькое зеркальце, которое обычно лежало в сумке без дела.
Мария Петровна следила за ней исподтишка.
– Ты не поздно вернёшься?
– После кино немного пройдёмся, наверно.
– На улице холодно.
– Я в пальто.
– Я не про пальто.
Анна застегнула сумку.
– Мама.
– Ну что – мама? Я же не мешаю. Я просто говорю.
Анна подошла, поправила у неё на плечах шаль и сказала уже мягче:
– Таблетки на столе. Чайник я налила. Если станет тяжело постучи Зинаиде Павловне.
– Постучу, – вздохнула мать. – Иди уж. А то ещё скажет, что женщины всегда опаздывают.
====
У кинотеатра она была в шесть двадцать семь. До начала оставалось тринадцать минут. Илья Николаевич уже ждал у входа, как и обещал. Без папки, без карандаша в кармане, без утренней трамвайной спешки он выглядел немного иначе – моложе, но как-то строже. Серое пальто было то же самое, только вместо шляпы на нём был тёмный шарф, аккуратно завязанный под воротником.
– Вы точно пришли вовремя, – сказала Анна, подойдя.
– Я пришёл раньше, чтобы у вас не было возможности передумать.
Он сказал это спокойно, и Анна не сразу поняла, шутит он или нет. Потом увидела в его глазах улыбку и ответила:
– Тогда хорошо, что я тоже не опоздала.
Билеты у него уже были. Два ряда от прохода, не слишком близко к экрану. Они вошли в зал вместе с другими зрителями, сняли пальто в гардеробе, заняли места. Вокруг переговаривались, кто-то искал в темноте свободный крючок для сумки. Свет погас не сразу; ещё минуту зал жил обычной, городской жизнью, а потом экран вспыхнул, и все разом затихло.
Анна смотрела фильм внимательно, но после первых двадцати минут вдруг поймала себя на том, что больше думает не о сюжете, а о том, как спокойно сидит рядом Илья Николаевич, как он чуть наклоняется вперёд в напряжённые сцены и как один раз, когда весь ряд поднялся пропускать опоздавших, придержал спинку её кресла так естественно, будто делал это уже не в первый раз.
Картина оказалась мелодрамой. Героиня слишком много плакала, герой слишком долго молчал, а финал, по мнению Анны, был слишком лёгким для такой жизни, какую им показывали. Но ей было хорошо уже от того, что рядом никто ничего не объяснял, не шутил громче фильма и не заглядывал ей в лицо каждые две минуты.
Когда зажёгся свет, Илья Николаевич спросил:
– Ну как?
– Красиво, – сказала Анна. – Но неправдоподобно.
– Почему?
– Если бы он действительно её любил, то не ждал бы до последней сцены.
– Суровый у вас взгляд на людей.
– Не суровый. Просто времени жалко.
Он посмотрел на неё внимательно, но ничего не сказал. Только в гардеробе подал ей пальто и помог продеть руку в рукав так бережно, что Анна неожиданно смутилась больше, чем в самом зале.
На улице уже совсем стемнело. Они пошли по бульвару медленно, без цели, как ходят люди, которым не хочется сразу расходиться. Илья Николаевич купил в буфете у кинотеатра два стакана чая и по пирожку с повидлом. Чай был горячий, слишком сладкий, пирожок – чуть остывший, но Анне казалось, что ничего вкуснее она давно не ела.
– Вы, наверное, редко так выбираетесь? – спросил он.
– Редко.
– Из-за работы?
– Из-за всего. Работа, мама… да и привычка. Когда долго никуда не ходишь, потом уже и не знаешь, зачем.
– А сегодня знаете?
– Сегодня знаю.
Они дошли до скамейки у ограды и сели. Над деревьями белела луна, неяркая, будто слегка стёртая.
– Вы давно живёте с матерью вдвоём?
– С войны. Отец не вернулся. Потом были сначала чужие углы, потом эта комната.
– Тяжело?
– По-разному. – Анна пожала плечами. – Привыкаешь ко всему. И к тесноте, и к соседям, и к тому, что свои мысли лучше держать при себе.
– А вы их часто держите?
– Почти всегда.
Он повернулся к ней. В темноте лицо его стало серьёзнее, чем обычно.
– Напрасно.
Анна хотела ответить, что по-другому никак, но слова почему-то не сложились. Ей вдруг стало очень спокойно. Не весело, не празднично, а именно спокойно – так, как бывает в редкие минуты, когда не нужно ни оправдываться, ни торопиться.
Илья Николаевич сказал негромко:
– С вами тихо. Сейчас это редкость.
Анна опустила глаза в стакан, где на поверхности чая уже легла тонкая плёнка.
– А по-моему, я почти всё время молчу.
– Вот именно.
Они ещё немного посидели, потом пошли обратно к остановке. На перекрёстке Илья Николаевич хотел взять её под локоть, но будто передумал и только придержал за рукав, когда мимо слишком близко прошёл грузовик.
У дома он не стал подниматься на крыльцо.
– Спасибо за компанию, – сказал он.
– Это вам спасибо.
– За что же?
– За кино. И за чай.
– Тогда до завтра?
– До завтра.
Он кивнул и ушёл, не оглядываясь. Анна постояла у подъезда ещё секунду, потом толкнула тяжёлую дверь.
В коридоре коммуналки горела слабая лампочка под жестяным абажуром. Из кухни доносились голоса. Зинаида Павловна, как и каждый вечер, была на своём посту – у стола, с чашкой в руке.
– Вернулась, – сказала она, едва Анна сняла пальто. – Ну что, картина хорошая?
– Ничего, – ответила Анна.
– А человек?
– Тоже ничего.
Зинаида Павловна прищурилась, но больше ничего не сказала. Это было почти великодушие.
В комнате мать уже лежала, но не спала.
– Ну как?
Анна сняла перчатки, повесила платье на спинку стула и только потом ответила:
– Хорошо.
Мария Петровна удовлетворённо кивнула и отвернулась к стене.
Анна погасила лампу, села на край кровати и вдруг нащупала в перчатке твёрдый узкий прямоугольник. Трамвайный билет – утренний, скомканный, почти забытый. Рядом в сумке лежал и билет из кино, надорванный у контролёра.
Обычно она такие вещи сразу выбрасывала.
Но в этот вечер не выбросила. Аккуратно положила оба билета в ящик стола, между катушкой ниток и запасными пуговицами, легла.
Засыпая, думала о том, что завтра утром снова будет трамвай. И это вдруг казалось ей важнее всего.
✎﹏﹏Продолжение﹏﹏
Поддержите меня - поставьте лайк! Буду рада комментариям!
Подпишитесь на канал чтобы не потеряться
Рекомендуем почитать: