Часть 3
– Клавдия, значит, в субботу расписывается?
– В субботу. В двенадцать двадцать, в Бауманском загсе.
– А жених кто?
– Снабженец из обувного. Тридцать семь лет, комната своя, не пьёт.
Валя подняла голову от машинки и прыснула:
– Сразу видно – любовь.
Старшая мастерица, не отрываясь от утюга, ответила сухо:
– А что ты смеёшься? После тридцати, милая, выбирают не сердце, а удобство.
В комнате на секунду стало тише. Только утюг тяжело скользнул по влажной ткани, да ножницы щёлкнули у окна. Анна, стоявшая над раскроем тёмно-зелёного сукна, сделала вид, что не слышала. Она точно вывела мелом линию полочки, отступила на полшага и снова приложила выкройку – хотя и так было видно: лежит верно.
Но фраза зацепилась.
Последние пять недель её жизнь будто бы и не переменилась – та же комната, та же общая кухня, те же очереди к плите, то же ателье с утра до вечера. И всё-таки переменилась. Теперь в каждом буднем дне появилось ожидание. Иногда совсем маленькое, почти стыдное: успеть к трамваю именно к 7:05, увидеть у окна серое пальто, услышать негромкое «доброе утро». Иногда побольше – знать, что в среду после работы они пройдут лишние два квартала, а в воскресенье он, может быть, предложит зайти в буфет или просто дольше постоит у её дома.
Илья Николаевич не был разговорчив. Он не расспрашивал её так, будто допрашивал, и не говорил о себе лишнего. Но за это время Анна привыкла к его шагу рядом, к его спокойным паузам, к тому, что он никогда не перебивал.
Они уже успели сходить в кино ещё раз, выпить чаю в маленьком буфете у площади, пройтись однажды по бульвару под первым мокрым снегом. Он принёс ей тонкую книжку рассказов и, когда она через неделю вернула книгу аккуратно завернутой в газету, сказал:
– Я думал, вы оставите.
– Чужое?
– Книги надо отдавать только тем, кто точно вернёт.
Это он сказал без всякого намёка, но весь день потом у Анны было странное, беспокойное тепло внутри – словно ей доверили не книгу, а что-то большее.
И всё же за этим теплом начинало подниматься другое чувство – почти такое же тихое, только тяжелее.
Ждать Илью Николаевича стало так же естественно, как ждать своего трамвая. Именно это её и пугало.
====
Однажды он не появился. Анна простояла на остановке лишние две минуты, потом вошла в вагон, села у окна и всю дорогу смотрела на чужие пальто – хотя понимала: если бы он опаздывал, она бы уже увидела его на платформе. Никакой беды не случилось. Просто не пришёл. Наверное, ушёл раньше. Или поехал другим маршрутом. Или был занят.
К полудню она рассердилась на себя. К вечеру стало легче. А когда выходила из ателье, увидела его у ворот и почувствовала такое быстрое облегчение, что даже остановилась.
– Я сегодня утром не смог, – сказал он, будто продолжая начатый разговор. – Нас отправляли на объект, пришлось ехать раньше.
– Я ничего не подумала, – соврала Анна.
Он посмотрел на неё и не стал ловить на слове.
– Тогда хорошо. Видимо, я зря торопился объясниться.
Они пошли по улице. Снег, выпавший днём, уже смешался с грязью у обочин. Фонари отражались в лужах, редкие машины шли медленно, разбрызгивая тёмную воду. Илья Николаевич нёс её сумку так, как будто давно имел на это право, – но спрашивать разрешения всё ещё считал нужным.
– Тяжёлая, – заметил он.
– Там хлеб и картошка.
– Тогда важная.
Анна шла рядом и думала, что это, наверное, и есть самое опасное: когда чужой человек начинает входить в обычную жизнь не громко, не резко, а вот так – берёт сумку с картошкой, помнит, в какие дни у неё длинная смена, знает, что мать не любит новые таблетки, и однажды задерживается на полминуты у дверей ателье, только чтобы сказать: «Сегодня сильный ветер, застегните воротник».
Через несколько дней, уже вечером, когда они стояли у ограды сквера, Илья Николаевич вдруг сам заговорил о том, о чём раньше обходил молчанием.
– Вы, наверное, думаете, что я мало рассказываю о себе.
Анна ответила не сразу:
– Я думаю, что вы рассказываете ровно столько, сколько хотите.
– Это не всегда одно и то же.
Он смотрел на улицу, а не на неё. Рядом на скамейке пожилая женщина поправляла мальчику шарф, рядом продавали газеты, и бумага сухо трещала от ветра.
– У меня была жена, – сказал Илья Николаевич. – Умерла четыре года назад. Детей не было.
Анна опустила глаза. Это известие не удивило её – скорее объяснило то, что и без того чувствовалось в нём с первой встречи: осторожность, экономию слов, привычку ничего не обещать раньше времени.
– Простите, – сказала она тихо.
– Не за что. Это давно. Просто… после таких вещей человек говорит не сразу.
Анна кивнула. Ей хотелось спросить, любил ли он её сильно, долго ли они были вместе, бывает ли, что горе уходит совсем. Но она не спросила. Такое не спрашивают – если не хотят показаться бессердечными. Да и что бы изменили ответы?
С тех пор она ещё яснее видела его сдержанность. И от этого было одновременно проще и труднее. Проще – потому что его молчание получило причину. Труднее – потому что причина эта могла оказаться сильнее любого нового чувства.
====
Дома мать тоже начала донимать вопросами.
– Он кто по профессии?
– Инженер.
– Инженеры разные бывают.
– Как это?
– Ну, человек может быть хороший, а может и так… ходит, разговаривает, а дальше ничего.
Анна раскладывала на столе покупки и не отвечала.
Мария Петровна кашлянула, отпила воды и заговорила уже мягче:
– Ты только не сердись. Я ведь не против. Я просто боюсь.
– Чего?
Мать долго теребила край шали.
– Что ты раньше времени привыкнешь.
Эта фраза осталась с Анной на весь вечер. Она даже ночью проснулась и услышала её снова – не голосом матери, а собственным внутренним, упрямым повторением. Привыкнешь. Раньше времени. Как будто к человеку можно привыкать по расписанию – с разрешения и после точной проверки намерений.
====
Через два дня в ателье опять заговорили о свадьбе. Клавдия принесла на работу коробку дешёвых конфет, женщины поздравляли её, рассматривали фотографию жениха. У того было широкое лицо, тяжёлый подбородок и выражение человека, привыкшего считать, что всё в жизни должно быть на своих местах.
– Надёжный, – сказала старшая мастерица.
– Скучный, – шепнула Валя.
Анна посмотрела на снимок и неожиданно вспомнила слова Ильи Николаевича: «С вами тихо». В день кино они согрели её. Теперь в них послышалось что-то другое.
Тихо – это как?
Спокойно? Хорошо?
Или удобно?
Она весь день злилась на себя за эту мысль, но отделаться от неё не могла. Ей вдруг стало страшно, что и для него она – не женщина, не любимый человек, а просто место, где можно отдохнуть от шума. Не больше. Спокойная. Несложная. Такая, которая не потребует, не спросит, не устроит сцены. Та, с которой легко.
В тот вечер они встретились также у остановки. Он сразу заметил её настроение.
– Что-то случилось?
– Нет.
– Вы сегодня отвечаете так, будто случилось много всего.
– На работе шумно было.
Он не стал настаивать. За это Анна была ему благодарна, но именно это сейчас и задевало. Иногда ей хотелось, чтобы он всё-таки настоял, спросил ещё раз, заставил её сказать правду.
Они шли медленно, потому что подмёрзло и тротуар стал скользким. У витрины книжного магазина остановились, посмотрели на выставленные издания. Илья Николаевич спросил:
– Вам нравятся стихи?
– Когда в них не слишком много красивости.
– Это редкое требование.
– А у меня вообще требования редкие.
Она сказала это и тут же поняла, как двусмысленно прозвучало. Илья Николаевич повернулся к ней.
– Не говорите так.
– Почему?
– Потому что это неправда.
Он сказал это спокойно, но в голосе прозвучало что-то новое – почти сердитое. Они пошли дальше. Анна чувствовала, что разговор ещё не закончился, но не знала, кто должен продолжить первым.
У её переулка он остановился, как обычно. До подъезда оставалось шагов тридцать. Жёлтый свет из окна кухни падал на мокрый асфальт, где-то во дворе хлопнула дверь.
– Вы никогда не заходите дальше, – сказала Анна прежде, чем успела себя остановить.
Слова прозвучали не обвинением, а усталостью. Но он всё равно замолчал.
– Не хочу ставить вас в неловкое положение, – ответил он.
– Меня?
– Вас. Вашу мать. Ваших соседей. Такие дома любят смотреть из-за дверей.
Это была правда. Она сразу это признала. И всё же в правде оказалось мало утешения.
– Иногда мне кажется, – сказала Анна, не глядя на него, – что вы всё время стоите на полшага в стороне.
– А вам кажется, что это мало?
– Мне кажется, что я не знаю, сколько это значит.
Он долго не отвечал. Потом очень тихо сказал:
– Для меня это уже много.
Анна подняла глаза. Он стоял совсем близко, но по-прежнему не касался её, и именно это расстояние – маленькое, почти незаметное – вдруг стало невыносимым.
По тротуару прошли двое мужчин, громко споря о чём-то своём. Где-то скрипнул снег под колёсами. Анна уже подумала, что сейчас он попрощается, как делает это всегда, спокойно и коротко, и уйдёт.
Но Илья Николаевич сделал шаг ближе и взял её за руку.
Не под локоть, не через рукав, не случайно, помогая перейти ледяной кусок у бордюра. Просто взял – осторожно, как берут вещь, которую можно уронить, если слишком поспешить.
Рука у него была холодная с улицы и твёрдая от привычки много держать карандаш и линейку. Анна почувствовала это сразу – до самой дрожи в груди. Ей стало и легче, и страшнее в ту же секунду.
Потому что теперь ждать его означало уже не только надеяться.
Теперь это означало бояться потерять.
✎﹏﹏Продолжение﹏﹏
Поддержите меня - поставьте лайк! Буду рада комментариям!
Подпишитесь на канал, чтобы не потеряться
Рекомендую почитать: