Чемодан был тяжёлый, подарков набрал на троих. Вот только никто из троих его не ждал.
Василий Кузьмич Горин сидел на жёсткой полке третьего вагона и смотрел в окно. Берёзы мелькали белыми столбиками, потом пошли поля, потом снова берёзы. Попутчик напротив, мужик в кепке, давно уснул и похрапывал в такт колёсам. Пахло махоркой и железом, и этот запах Василий помнил с войны, он всегда казался ему запахом чего-то неизбежного.
Четырнадцать лет.
Он достал из кармана бумажку, хотя уже знал адрес наизусть. Нина написала коротко: «Мама умерла в пятьдесят пятом. Если хочешь приехать, воля твоя. Дом тот же». И всё. Ни «приезжай», ни «не надо». Просто «воля твоя», и точка.
Он приехал через семь лет после этого письма. Стало быть, семь лет ещё думал.
Станция встретила его запахом навоза и черёмухи. Май в этих местах всегда был резкий, с холодком по утрам и духотой к полудню. Василий поднял чемодан, перехватил поудобнее и пошёл по знакомой улице. Дома поменялись. Где стоял покосившийся забор Митрохиных, теперь стоял крепкий, свежевыкрашенный. Колодец перенесли. Яблоня у Сёминых, которую он помнил тонкой, разрослась так, что свешивалась на дорогу.
Его дом был с новыми наличниками. Белёными. Нина, значит, покрасила.
Он остановился у калитки и долго смотрел. Потом толкнул её и вошёл.
Нина стояла на крыльце. Она, видимо, видела его из окна и вышла заранее. Стояла прямо, руки вдоль тела, смотрела. Тридцать один год. Он помнил её семнадцатилетней, с косой и вечно развязанными шнурками. Эта женщина с тёмными, аккуратно уложенными волосами и жёстким ртом была его дочерью только по документам.
— Здравствуй, папа, — сказала она.
Не «папка». Не «отец». Просто «папа», ровным голосом, как говорят соседу.
— Здравствуй, Нина.
Он шагнул на крыльцо. Она не обняла его. Протянула руку, и он пожал её, маленькую и сухую, с мозолями у основания пальцев. Рука была холодная.
— С дороги, наверное, есть хочешь.
— Да не особо.
— Всё равно зайди.
В сенях пахло луком и чем-то кислым, старым, знакомым. Запах самого дома, который не меняется. Василий поставил чемодан у порога и огляделся. Комод на месте. Шкаф переставили к другой стене. На комоде фотография: Нина, молодая, с мужем и маленькой Таней. Рядом фотография Клавы, его жены, снятая, наверное, в сорок третьем, ещё до войны, нет, во время. Клава смотрела в объектив серьёзно и немного испуганно.
Его фотографии на комоде не было.
Он, конечно, не ожидал. Но всё равно посмотрел на пустое место между Клавиным портретом и вазочкой с искусственными цветами. Просто посмотрел.
— Садись, — сказала Нина из кухни.
Он сел на табурет у стола. Клеёнка в цветочек была новая, но стол тот же, с ножкой, которую он когда-то укреплял проволокой. Проволоки уже не было. Значит, починили нормально, без него.
Таня вбежала с улицы, остановилась в дверях и уставилась на него тёмными глазами.
— Ты кто? — спросила она.
— Дедушка, — сказал Василий.
Девочка посмотрела недоверчиво, потом убежала к матери. Он слышал, как она что-то шепчет на кухне, и слышал короткий Нинин ответ. Разобрать не смог.
Щи были хорошие. Наваристые, с говядиной. Он ел и молчал, и Нина молчала, убирая со стола что-то ненужное, расставляя обратно. Движения у неё были точные, без лишних жестов. Как у Клавы, подумал Василий и опустил глаза в тарелку.
Егор пришёл вечером, с работы. Василий услышал шаги на крыльце и выпрямился на лавке, где сидел и курил в открытое окно. Сын вошёл в сени, снял куртку, повесил на крюк у двери. Серые глаза, его глаза, только взгляд другой, закрытый.
— А, приехал, — сказал Егор.
— Приехал, — подтвердил Василий.
Егор кивнул и прошёл на кухню. Потом вернулся со стаканом воды, сел на другой конец лавки. Они посидели молча минуты три. За окном орал петух, хотя было уже восемь вечера.
— Надолго? — спросил Егор.
— Не знаю, — честно ответил Василий.
— Угу.
Больше в тот вечер они не говорили.
Подарки он доставал на следующее утро. Разложил на столе: отрез синей шерсти для Нины, Тане куклу с закрывающимися глазами, Егору портсигар серебристый, не серебряный, но красивый.
Таня схватила куклу, побежала к матери.
— Мама, можно?
— Можно, — сказала Нина, не глядя на Василия.
Егор взял портсигар, повертел в руках.
— Спасибо.
Положил на подоконник. Больше не притронулся.
Нина взяла отрез, осмотрела.
— Хорошая ткань, — сказала она. И свернула обратно.
Василий смотрел на эти три реакции и думал, что купить подарки было просто. Везти их в чемодане было просто. А вот то, что он чувствовал сейчас, когда они лежали принятые и ненужные, у него не было слов.
Он вышел в огород покурить.
Огород был ухоженный. Это его удивило. Он помнил, как Клава тянула его одна, как у неё не хватало рук, как картошка в иной год шла вся в ботву. Теперь грядки стояли ровными рядами, земля была рыхлая, тёмная, жирная. В дальнем углу уже зеленела рассада, прикрытая от заморозков старыми рамами.
Он нашёл в сарае лопату и стал копать под следующую грядку.
Работа шла хорошо. Земля поддавалась, лопата входила с тихим хрустом, и этот звук, и запах прелого, и небо над головой без вагонного стекла, всё это было хорошо. Он работал часа полтора, не меньше, и к обеду разделал порядочный кусок.
Нина вышла, посмотрела.
— Папа, там Костя хотел под помидоры. У него своя схема.
— А, — сказал Василий. — Понятно.
Он воткнул лопату в землю и пошёл мыть руки.
На третий день он заметил, что у дальнего плетня несколько кольев покосились. Взял инструмент, нашёл в сарае подходящие жерди, поправил, укрепил. Работал до обеда, доволен был. Плетень стоял теперь прямо.
За обедом сказал Нине, как бы между прочим:
— Плетень поправил, тот, дальний.
Нина положила ложку.
— Костя на той неделе хотел сам. Он уже доски приготовил.
Василий посмотрел на неё. Она смотрела в тарелку.
— Ну, теперь не надо, — сказал он.
— Теперь не надо, — согласилась она.
Таня смотрела на него поверх кружки с молоком. Потом перевела взгляд на мать. Потом опять на него. Дети всё чувствуют, подумал Василий, даже если не понимают.
На четвёртый день пошёл дождь. Холодный, майский, с ветром. Василий сидел в горнице и от нечего делать перебирал инструменты в ящике. Пила затупилась, надо было бы развести, но он не знал, где точильный камень. Раньше лежал на нижней полке в сарае. Спросить у Нины не решался.
Он огляделся по горнице. На обоях, в углу за шкафом, там, куда шкаф не достаёт, была полоса другого рисунка. Старые обои, те самые. Он помнил, как клеили: зима сорок шестого, Клава держала полосу, он разглаживал щёткой, Нина путалась под ногами, а Егор, пятилетний, рисовал что-то на газете карандашом.
Он подошёл ближе. На стыке старых обоев, у самого плинтуса, было что-то нарисованное. Он присел на корточки. Домик. Кривой, с треугольной крышей и четырьмя окнами. Рядом палочки-деревья. Это Нина рисовала, у неё всегда были такие домики.
Он провёл по рисунку пальцем. Карандаш выцвел, но линии остались.
За окном лил дождь. В кухне Нина гремела посудой. Таня пела что-то себе под нос в детской, Василий не мог разобрать слова, просто тонкий голосок, вверх-вниз.
Он долго сидел у плинтуса.
Разговор случился на пятый день. Он не планировал, и Нина, наверное, не планировала тоже. Просто вышло.
Егор с утра ушёл на работу. Таня была у соседки Фроси, та её позвала помогать сажать лук, хотя какая помощь от шестилетней, просто любила девочку. Они с Ниной остались вдвоём. Нина мыла окно, тщательно, угол за углом. Закат был ранний, красноватый, бил прямо в стекло.
Василий сидел у стола и не знал, куда деть руки. Мял кепку. Потом положил на колени.
— Нина, — сказал он.
Она не обернулась.
— Слушаю.
— Я понимаю, что поздно. Всё понимаю.
Она домыла угол. Перешла к следующему.
— Я не за прощением приехал. Просто... Не знаю. Посмотреть на вас.
— Посмотрел, — сказала Нина. Без злобы. Просто факт.
— Посмотрел.
Она опустила тряпку в ведро. Выпрямилась. Повернулась, наконец. Смотрела на него ровно, без слёз, без крика. Он бы предпочёл крик.
— Папа, — сказала она. — Мама болела три года перед смертью. Три года, ты понимаешь? Я работала на заводе и дома. Егор подрабатывал после школы. Когда она умерла, я написала тебе. Ты не приехал.
— Не приехал, — подтвердил Василий.
— Я не злюсь, — сказала Нина. — Правда, не злюсь уже. Просто тебя здесь не было. Ты не был здесь, когда Егор болел скарлатиной. Когда у меня не хватало на уголь. Когда мама плакала ночью, думала, что я сплю. Тебя здесь не было. Мы справились.
Последние два слова она произнесла не с гордостью и не с упрёком. Просто с усталостью.
— Мы справились, и это теперь наш дом. Твой тоже, если хочешь. Живи. Но... — она помолчала, подбирая слово. — Но не жди, что станет как раньше. Раньше не было ничего хорошего. Незачем возвращаться к тому, чего не было.
Василий смотрел на неё и думал, что дочь говорит голосом человека, который давно принял какое-то решение и живёт с ним спокойно. Злость можно было бы вынести. А вот этот покой, выстраданный и прочный, выносить было нечем.
— Ты права, — сказал он.
Нина кивнула. Взяла ведро и ушла на кухню. Закат в чистом окне горел тихо и равнодушно.
Фрося пришла вечером, принесла пирог с луком, долго причитала и хлопала Василия по плечу.
— Вернулся, слава богу, вернулся! Нина, гляди, отец приехал!
Нина улыбнулась краем рта.
— Вижу, тётя Фрось.
Фрося осталась пить чай. Говорила за всех: и про урожай, и про нового председателя, и про то, что Митрохины корову продали, и надо же, кто бы думал. Василий слушал и думал, что Фрося, пожалуй, единственная в этом доме рада ему по-настоящему. Просто потому, что для неё он «вернулся», а не «приехал».
— Ты надолго? — спросила Фрося.
— Погляжу, — сказал он.
Утром шестого дня он проснулся раньше всех. В доме было тихо. Он оделся, вышел на кухню. Плита была ещё не топлена, воздух прохладный, с привкусом золы.
Он хотел поставить чайник, но сначала нужна была кружка. Он открыл шкаф. На полке стояли три кружки: Нинина, белая с синей каймой, Егорова, тёмно-синяя, и Танина, маленькая, с нарисованным петушком. В углу, за сахарницей, стояла ещё одна, без рисунка, просто белая. Видимо, гостевая, для Фроси или кого приходит.
Он достал её. Поставил на стол.
Потом поставил чайник, нашёл заварку, подождал. За окном уже светлело, небо из чёрного делалось тёмно-синим, потом серым. Петух у Фроси прокричал, запоздало и без азарта.
Через полчаса в доме зашевелились. Таня прошлёпала босиком в уборную, вернулась, пропала в детской. Потом встала Нина, прошла мимо него на кухню, кивнула, принялась разжигать плиту. Потом Егор, быстро, куртка с крюка, и уже на крыльце:
— Пока, мам.
— Пока.
Хлопнула калитка.
Василий сидел со своей кружкой и смотрел в окно. Нина топила плиту, не смотрела в его сторону. Таня пришла на кухню, залезла на табурет, подвинула к себе свою кружку с петушком. Посмотрела на него.
— Дедушка, а у тебя чай с сахаром?
— С сахаром, — сказал он.
— А у меня молоко, — сообщила она и стала смотреть в кружку.
Солнце наконец поднялось над плетнём и ударило в окно. Потеплело сразу, быстро, как бывает только в мае. Нина поставила на стол хлеб и сказала:
— Ешьте.
Василий взял кусок. Откусил. Хлеб был вчерашний, немного зачерствелый, с кисловатым привкусом деревенской закваски. Именно так пах этот дом всегда, с самого начала, с тех пор, как они сюда въехали молодыми, в тридцать восьмом году.
Он дожевал и посмотрел на свою кружку. Она стояла на столе без блюдца, сдвинутая чуть в сторону, чтобы Тане было место. Завтра он достанет её снова из шкафа, из-за сахарницы. И послезавтра. И потом.
Потому что своего места у неё не было. Как и у него.
Но он остался. Не потому что его простили. Не потому что стало легче. А потому что это были его дети, и этот рисунок карандашом у плинтуса, кривой домик с четырьмя окнами, был нарисован его дочерью. И это было всё, что у него осталось.
Таня допила молоко, поставила кружку.
— Дедушка, ты сегодня в огороде будешь?
— Буду, наверное.
— Я тоже буду, — сказала она серьёзно. — Я умею поливать.
— Хорошо, — сказал Василий. — Поливай.
За окном цвела черёмуха. Запах был резкий и сладкий, почти невыносимый, такой бывает только раз в году и только в мае. Нина мыла посуду и смотрела в окно, туда, куда ушёл Егор. Таня слезла с табурета и ушла за куклой.
Василий остался один на кухне. Он взял свою кружку, без блюдца, без места, допил чай до конца, холодный уже, чуть горьковатый. Поставил обратно на стол. Не в шкаф.
Пусть стоит.