От автора: Если вы впервые читаете этот рассказ, лучше начать с самого начала истории. Многие события, персонажи и детали берут своё начало в первой части, и без неё некоторые моменты могут быть непонятны. Это вторая серия цикла о странствиях священника Иоанна. Начать читать цикл можно здесь: https://dzen.ru/a/aXmTynCX6wY2ud4b
В те времена князей не выбирали и не обсуждали. Их терпели и принимали как должное. Земля под ними была их по праву, люди тоже, и если кому-то казалось иначе, это быстро выбивали. В тех местах правил князь по имени Светозар, и имя это старались не произносить лишний раз. Не из страха даже, а из какого-то тяжёлого ощущения, будто даже лишнее упоминание может обратить на тебя его внимание.
Его двор стоял на высоком берегу реки. Оттуда было видно всё: поля, дороги, редкие деревни и людей, которые на этих полях работали. Он любил это место не за красоту, а за то, что отсюда было удобно смотреть. Смотреть, как люди живут. И как умирают тоже.
Светозар не был безумцем. Он не кричал, не устраивал показательных казней, не размахивал оружием без причины. Он делал всё спокойно, ровно, почти лениво, как человек, которому не нужно никому ничего доказывать. И именно поэтому его боялись. В нём не было вспышек агрессии, только жестокая уверенность. Его мало интересовало правление, завоевание или воины. Интерес у него был только один. Он любил слушать молитвы.
Когда к нему приводили человека, он не спешил. Не задавал лишних вопросов, не перебивал, не торопил. Так делают князья. Он давал время на жалобы, на просьбы и ждал. Светозар всегда слушал до конца, иногда даже кивал, будто соглашался, будто в этих словах было что-то, что он действительно готов принять, и именно это было самым страшным, потому что человек начинал верить, что его слышат. А когда слова заканчивались, когда сил больше не оставалось и наступала короткая, пустая пауза, Светозар слегка наклонял голову и спокойно спрашивал, почти мягко:
— Всё?
И, не дожидаясь ответа, делал знак.
Потом человек говорил быстро, сбивчиво, пытаясь объяснить, оправдаться, найти слова, которые смогут хоть что-то изменить, потом начинал просить, всё тише, всё отчаяннее, цепляясь за каждую возможность быть услышанным, как будто сама речь могла удержать его на этом свете ещё хоть немного. Слова путались, голос ломался, дыхание сбивалось, и в какой-то момент человек уже не говорил, а выталкивал из себя звуки, обрывки, хрипы, но продолжал, потому что молчание в тот момент казалось страшнее любого ответа.
Иногда ему становилось скучно. Тогда он менял порядок. Приказывал выбивать зубы, не сразу, по одному, с паузами, чтобы человек чувствовал, как речь становится труднее, как слова распадаются, как рот, который ещё недавно мог просить, начинает предавать. Если и этого было мало, ломали челюсть, аккуратно, чтобы человек остался жив, чтобы попробовал сказать хоть что-то. И тогда Светозар наклонялся ближе, почти ласково, и тихо повторял:
— Говори. Я слушаю.
Иногда он смеялся. Редко. Коротко. И в этом смехе не было ни радости, ни веселья, только пустота, от которой хотелось отвернуться. И когда люди молились, он испытывал особое удовольствие.
Так продолжалось долго. Люди привыкли бояться молча, без жалоб, потому что жалоба могла привести туда, где слова перестают помогать, а начинают убивать. И, может быть, так бы и продолжалось дальше, если бы однажды к его двору не привели старика.
С виду он был самым обычным. Худой, в поношенной одежде, с прямой спиной и странно спокойным взглядом. Его нашли в лесу, сказали, что чужой, что бродит без дела, и привели, как приводили всех. Светозар посмотрел на него без интереса.
— Кто ты? — спросил он.
— Человек, — ответил старик.
Ответ оказался слишком простым.
— Просить будешь? — уточнил князь.
Старик покачал головой.
— Нет.
Святозар слегка улыбнулся.
— Все просят.
— Те, кто думает, что их услышат.
Пауза повисла тяжёлая, вязкая, как перед грозой. Светозар наклонился вперёд.
— Тогда говори. Я слушаю.
Старик заговорил. Но не о себе, не о пощаде. Он говорил спокойно, ровно, будто не стоял на коленях, будто не находился там, где любое слово может стать последним. Он говорил о том, что человек теряет, когда перестаёт слышать других, о том, как слово, над которым смеются, рано или поздно возвращается к тому, кто смеялся, и о том, что рот, который не хочет слушать, однажды остаётся без ответа.
Светозар слушал. И чем дольше слушал, тем меньше ему это нравилось. Он сделал знак раньше, чем обычно. Старика повалили. Удар был короткий, сухой. Челюсть хрустнула. Кровь пошла сразу. Светозар наклонился, как делал всегда.
— Теперь говори, — тихо сказал он.
Старик попытался. Губы дрогнули, из горла вышел только глухой, беспомощный звук. И тогда он улыбнулся, сквозь кровь, криво, почти незаметно.
— Ты не слушал… — прошептал он, и слова давались ему тяжело, ломаясь на каждом звуке. — Теперь не скажешь… Ты смеялся… теперь сам будешь… без слов…
Он засмеялся. Тихо.
Этот звук повис в воздухе, странный, чужой, как будто не принадлежал живому человеку. Он смотрел на старика чуть дольше, чем нужно, и в этом взгляде мелькнуло что-то, чего раньше не было. Раздражение.
— Уберите, — коротко бросил он.
Старика оттащили, и на этом всё должно было закончиться, как заканчивалось всегда, но в этот раз что-то пошло иначе. Слова, которые он сказал, не исчезли вместе с ним, не растворились в шуме двора и не потерялись в чужих голосах, а будто остались висеть, въелись глубже, чем просто в память, туда, где обычно не бывает ничего чужого. Светозар отвернулся и прошёлся по двору, стараясь вернуть себе привычное ощущение контроля, но оно не возвращалось так легко, как раньше. Люди вокруг по-прежнему молчали, не поднимая глаз, всё выглядело как обычно, и именно это вдруг стало раздражать сильнее всего.
— К реке его, — сказал он вдруг.
Слуги молча взяли старика и повели к реке по той же тропе, по которой уже не раз уводили других. Светозар пошёл следом, как ходил всегда, но на этот раз чуть быстрее обычного. Спуск был крутой, земля под ногами сырая и скользкая, а внизу бурлила тёмная вода. Старика поставили на колени у самого края. Он гордо смотрел прямо перед собой, не выказывая страха. Светозар подошёл к нему вплотную, остановился и наклонился так же, как делал это десятки раз до этого.
— Теперь проси, — сказал он тихо.
Старик не ответил. Только улыбнулся снова. И этого оказалось достаточно. Светозар выпрямился, уже сделал знак.
Но в этот момент старик вдруг дёрнулся вперёд. Прямо на него. Движение было слабым, почти неловким, но неожиданным. Светозар отшатнулся, инстинктивно, шагнул назад и нога его ушла в пустоту. Берег осыпался. Он сорвался вниз.
Светозар ударился о воду тяжело, неловко, сразу потеряв дыхание. Холод ударил в грудь, в горло, в голову. Он всплыл, захлебнувшись, попытался вдохнуть, крикнуть, позвать... и не смог. Горло сжалось. Звук не вышел.
Он пытался снова, открывал рот, тянулся вверх, бился, как зверь, но с каждым движением только сильнее захлёбывался. Вода была везде. В лёгких, в горле, в голове. Из него вышел только звук. Короткий. Глухой.
Хе.
И вода закрылась над ним.
***
К избушке они вышли уже после полудня и остановились на краю поляны не потому, что устали, а потому что сразу услышали знакомый шум. Ничего тревожного в нём не было, наоборот, это был тот самый привычный беспорядок.
Вокруг колодца носились двое. Точнее, один катился, второй бежал от него, и оба были заняты делом, которое явно считали важным. Бултых держал в руках челюсти. Новые. Держал крепко, почти с гордостью, и, судя по его выражению лица, считал происходящее удачной идеей. Колобок же был с этим категорически не согласен и носился за ним, ругаясь так, что слова теряли форму, но не смысл.
— Верни, говорю, пока я тебе их вместе с руками не оторвал! — орал он, пытаясь подрезать утопленника у колодца, но тот каждый раз каким-то чудом выворачивался и ускользал.
Бултых, не сбавляя хода, только крепче прижимал добычу к себе и радостно отзывался своим привычным:
— Хе-хе-хе!
— Да что ты в них нашёл?! — не выдержал Колобок. — У тебя своих полный рот, и целая связка моих другииииих!
Ответом ему снова было довольное:
— Хе!
Круги становились всё шире, траектория всё менее аккуратной, и в какой-то момент Бултых чуть не врезался в Ягу, которая стояла у крыльца и наблюдала за этим уже без всякого удовольствия.
— Вы закончите сегодня или мне вмешаться? — спросила она спокойно, но в голосе уже слышалось раздражение.
Бултых пробежал мимо, даже не взглянув. Колобок следом, не сбавляя темпа:
— Он издевается!
Яга медленно вдохнула, посмотрела на утопленника и сказала уже чуть жёстче:
— Бултых. Отдай ты ему. У тебя есть свои.
Бултых на секунду замедлился, будто задумался, повернул голову, посмотрел на неё, потом на челюсти в руках и… с тем же выражением полной уверенности рванул дальше.
— Хе-хе!
Колобок издал звук, в котором смешались все его чувства сразу, и прибавил скорости.
Акакий рядом тихо хмыкнул, наблюдая за этим без всякого удивления. Иоанн тоже не выглядел удивлённым. Он просто смотрел на этот бег по кругу, на беззаботность одного и на искреннюю ярость другого, и в этом было что-то слишком привычное, чтобы реагировать иначе.
В этот момент Бултых решил, что пора менять направление, резко повернул у самого колодца, поскользнулся и на мгновение потерял равновесие. Этого оказалось достаточно. Колобок врезался в него со всей скоростью, оба с глухим звуком повалились в траву, и началась уже не погоня, а борьба, не менее ожесточённая.
— Отдавай! — рычал Колобок, вцепившись в челюсти.
— Хе! — упрямо отвечал Бултых, удерживая их так, будто от этого зависело всё.
Яга раздраженно сделала шаг вперёд.
— Всё, — сказала она спокойно. — Надоели.
Корни из земли поднялись почти незаметно, обвили руки утопленника и аккуратно, но надёжно его зафиксировали. Бултых дернулся, попытался вырваться, потом посмотрел на Ягу и смирился, ограничившись тихим, уже не таким уверенным:
— Хе…
Колобок, тяжело дыша, вырвал у него челюсти и откатился в сторону, всё ещё бурча.
Яга подошла к утопленнику и опустилась рядом с ним на колени. Бултых сразу перестал дёргаться, посмотрел на неё снизу вверх своим мутным, но внимательным взглядом и, будто чувствуя, что сейчас будет нечто важное, притих, ограничившись тихим, почти вопросительным «хе».
— Я давно на тебя смотрю, — сказала Яга, не повышая голоса, и провела пальцами по его груди, там, где под холодной кожей уже давно не билось сердце, но всё ещё что-то оставалось. — И давно понимаю, что ты не просто болотная находка. Слишком уж ты… неправильный.
Колобок, всё ещё злой на него, фыркнул и подкатился поближе.
— Неправильный? — буркнул он. — Да он у нас ходячее недоразумение. Утопленник с какой-то больной манией к коллекции чужих челюстей.
— В тот день, когда я в него заходила, чтобы прогнать Мокошу… я почувствовала. Краем сознания. Вода. Много воды. И лицо.
Она чуть нахмурилась, будто пытаясь поймать ускользающую мысль.
— Старик. Он что-то говорил. Шептал. Но слов я не разобрала. Тогда не до того было. Что-то из его прошлого... И болота там и в помине не было...
Акакий присел на корточки рядом, уперев локти в колени, и с интересом посмотрел на утопленника.
— То есть ты хочешь сказать, что наш мешок с тиной когда-то был кем-то поинтереснее? — уточнил он.
— Я хочу сказать, что это, скорее всего, проклятие, — ответила Яга. — И не простое. Челюсти эти, немота, это его «хе-хе»… это не случайность. Это отголоски. Простые утопленники могут говорить, ну, по крайней мере те, которых я встречала. Я ведь на болте живу, тут таких пруд пруди.
Бултых, услышав своё привычное «хе», оживился и расплылся в широкой, мутно-зеленой улыбке.
— Хе-хе, — подтвердил он.
— Он не говорит не потому, что не может. А потому что ему не дают.
Иоанн стоял чуть в стороне, но уже подошёл ближе, прислушиваясь.
— И ты хочешь это увидеть? — спросил он.
— Хочу понять, — ответила Яга. — Потому что пока мы не поймём, что с ним сделали, мы не поймём, что с ним делать дальше.
Яга не стала больше ничего обсуждать, она положила ладонь Бултыху на грудь, прямо поверх того места, где у живых людей бьётся сердце, и на секунду замерла. Лицо её стало серьёзнее, взгляд потяжелел, словно она уже перестала видеть то, что было вокруг.
— Не дёргайся, — тихо сказала она.
Бултых, к удивлению всех, послушался. Только тихо выдохнул своё:
— Хе…
И затих. Яга закрыла глаза.
Сначала ничего не происходило. Потом её пальцы чуть напряглись. Она уже нащупала что-то глубже. Дыхание стало ровнее, медленнее, и казалось, что она буквально уходит куда-то внутрь, туда, где давно никто не был. Акакий наклонился чуть ближе, наблюдая за этим с живым интересом.
— Если он сейчас начнёт говорить, я, честно, удивлюсь, — пробормотал он.
— Он не начнёт, — тихо ответил Иоанн. — Не так.
Бултых лежал тихо. Не дёргался, не пытался вырваться, только глаза его двигались, медленно, будто он и сам видел что-то, чего не было здесь. Яга вдруг чуть вздрогнула. Её пальцы сжались сильнее.
— Вода… — тихо сказала она, не открывая глаз. — Много воды… Берег… высокий… люди… и он…
Бултых под её рукой тихо дёрнулся.
— Люди… колени… — слова шли с паузами, будто она вытаскивала их через силу. — Голос… не один… много… просят…
Она резко вдохнула.
— Он слушает…
Яга говорила уже быстрее, но всё так же обрывками, не собирая это в рассказ, а будто передавая, как видит:
— Лица… страх… рот… слова… слова… слова…
Её пальцы дрогнули.
— Зубы… выбивают… один… потом ещё… кровь… и всё равно… говорят…
Колобок замер.
— Ему хорошо… — продолжала Яга, и в голосе её впервые появилось омерзение. — Слушает… ждёт… пока сломаются…
Бултых тихо выдохнул своё «хе», но теперь это прозвучало глухо.
— Старик… — сказала Яга. — Стоит… не просит… смотрит…
Пауза.
— Говорит… но слова… не так… не разобрать…
Она нахмурилась, будто пыталась удержать ускользающее.
— «Ты… не…» — она запнулась. — «Слыш…»… «не… ска…»…
Слова рассыпались, ломались, как будто сама память не давала их собрать.
— Челюсть… сломана… он говорит… но не может… и всё равно… говорит…
Акакий тихо выдохнул:
— Проклятие. Это оно? Он его произносит?
Яга резко кивнула, не открывая глаз.
— Да… да… это оно… — прошептала она.
Она сжала пальцы сильнее.
— Смех… смех старика… похож на…
Бултых тихо зашевелился.
— Хе…
— Толчок… — вдруг сказала Яга резко. — Шаг назад… земля… уходит…
Она дёрнулась всем телом.
— Падает…
Её дыхание сбилось.
— Вода… в рот… в горло… он пытается… сказать… приказать… но…
Пауза.
— Не может…
Тишина повисла тяжёлая.
— И остаётся только… это…
Бултых тихо, почти неслышно:
— Хе…
Яга резко открыла глаза и отдёрнула руку, будто обожглась. Несколько секунд она просто сидела, глядя перед собой, возвращаясь обратно. Потом медленно перевела взгляд на утопленника. Уже иначе. Не как на странное существо. А как на что-то гораздо хуже. Колобок смотрел то на Бултыха, то на Ягу, явно не зная, что сказать.
— Он… — начал он и замолчал.
Иоанн стоял молча дольше всех.
— Кем он был? — спросил он наконец.
Яга медленно выдохнула.
— Чудовищем, — ответила она. — Живым.
Пауза.
— Он не просто убивал… он слушал, как его умоляют… и ему это нравилось.
Акакий тихо усмехнулся, но в этот раз без насмешки.
— Вкус, я вам скажу, у него довольно специфичный, — сказал он. — Получается, любил речь, так остался без неё.
Никто не ответил. Бултых лежал на земле, смотрел на них и, как будто не понимая, почему на него теперь смотрят иначе, тихо, почти неуверенно произнёс:
— Хе…
***
Бултых остался снаружи. Он устроился у колодца, там, где тень ложилась плотнее, и, как ни в чём не бывало, перебирал свою старую связку челюстей, время от времени стукая ими друг о друга и довольно посмеиваясь своим привычным «хе-хе», словно всё, что только что произошло, его не касалось. Иногда он поглядывал на дверь избушки, будто ждал, что его позовут, но не вставал и не пытался подойти.
Яга собрала всех за столом, не торопясь, без лишних слов, просто поставила перед ними кружки, сама села и некоторое время молчала, собираясь с мыслями. Иоанн не сел, он стоял у окна, опершись рукой о подоконник, Акакий устроился напротив Яги, закинув ногу на ногу, Колобок лежал на столе, всё ещё настороженный, будто готовый в любой момент снова сорваться.
— Теперь вы понимаете, почему он мне сразу не понравился, — сказал Колобок.
Акакий чуть наклонил голову, внимательно глядя на Ягу и игнорируя Колобка.
— Ягодка, — сказал он. — Если ты говоришь, что он был… ну, скажем прямо, не самый приятный человек при жизни, то почему сейчас он у нас бегает по двору, веселый, спокойный, радушный, с интеллектом головёшки картофелины?
Колобок фыркнул.
— Головёшки — это ты ему ещё льстишь.
Яга не улыбнулась.
— Такое проклятие, — сказала она. — Немота, чтобы не смог никому ничего рассказать. Ум… думаю, чтобы не вернулся к тому, чем жил раньше. Чтобы даже если захочет — не смог.
Акакий задумчиво постучал пальцами по столу.
— Поучительно, — сказал он. — Лишить человека именно того, чем он наслаждался.
Иоанн оторвал взгляд от окна и повернулся ко всем.
— Это не учение, — сказал он тихо. — Это наказание.
Яга кивнула.
— Я тоже так думаю. И очень продуманное наказание. Но, я не чувствую в этом той силы, которую оставляет колдун. Старик… — она на секунду задумалась, вспоминая, он ведь не был магом. Я бы почувствовала. Там было что-то другое. Слово. Или… воля. Но, простой человек так не может, чтобы словом просто...
— Проклятие без колдовства, — пробормотал Акакий. — Что-то новенькое.
Колобок приподнялся.
— И что теперь? — спросил он. — Мы его держим? Выгоняем? Топим обратно? Я, между прочим, за последний вариант.
Яга посмотрела на него устало.
— Я не знаю, — честно сказала она. — Я его пожалела. Он помог. И он… — она на секунду замолчала, подбирая слово, — он сейчас не тот, кем был.
Пауза повисла тяжёлая.
— Но то, что я увидела… — продолжила она тихо, — это не то, что можно просто забыть. Мне от него… — она скривилась едва заметно, — не по себе. Не как от нечисти. Хуже.
Акакий кивнул, уже без всякой насмешки.
— Понимаю.
Иоанн медленно подошёл к столу.
— Если снять проклятие, — спросил он, — он вернётся к прежней жизни?
Яга подняла на него взгляд.
— Нет. Он утонул. Умер. Это… остаток, к которому привязано наказание. Или оно не так сработало. Сама не могу понять. Но то, что он не оживет это точно. Просто упокоится, наверное. Хотя, судя по тому, какой образ жизни он вел, в рай его не пустят...
— Значит, снять... это не воскресить, — тихо сказал Иоанн.
— Нет, — ответила Яга. — Снять — это просто… упокоить.
Тишина снова повисла. Снаружи донеслось тихое, довольное:
— Хе-хе…
Колобок скривился.
— Слышишь? — буркнул он. — Ему нормально.
Акакий чуть усмехнулся.
— Он не понимает, — сказал он. — В этом вся суть.
Иоанн опустил взгляд.
— Тогда вопрос не в нём, — сказал он. — В нас.
Яга посмотрела на него внимательно.
— Именно, — тихо сказала она.
Колобок раздражённо перекатился ближе к краю, будто сам разговор уже начал его утомлять. Он посмотрел на Ягу, потом на дверь, за которой в тени колодца сидел утопленник, и сказал без всяких сомнений:
— Да чего тут думать. Утопить обратно и дело с концом. Раз появился из воды, туда же и отправится. Круг замкнётся, всем спокойнее будет.
Яга ничего не ответила. Она только чуть повела плечом, будто это решение было слишком простым, чтобы на нём останавливаться. Акакий посмотрел на Колобка, потом на Иоанна и лениво развёл руками.
— Вариант, конечно, рабочий. Прямо сказать, простой и классический. Но есть нюанс, — он кивнул в сторону Яги. — Это не наша изба, а твоя, Ягодка. И тебе с ним нянчиться.
Иоанн согласился.
— Решать тебе, — сказал он, глядя на Ягу. — Ему здесь оставаться. И тебе с ним жить.
— И с этим, — усмехнувшись добавил Акакий, кивнув в сторону Колобка.
— Я тебя, бесятина, вместе с ним утоплю, — мгновенно отозвался тот.
Яга не вмешивалась. Она сидела, опустив глаза вниз, и думала. Долго. Тишина в избе стала плотной, тяжёлой, такой, в которой слова не нужны, потому что каждый понимает, что решение будет не из лёгких. Наконец она подняла свой взгляд.
— Проклятия… — сказала она медленно, подбирая слова. — Это тоже нарушение равновесия. Не естественный порядок. Не смерть, не жизнь, а чужая воля, застрявшая между ними.
Акакий слегка наклонился вперёд, слушая уже без всякой иронии.
— Даже если эта воля… заслуженная? — уточнил он.
Яга посмотрела на него прямо.
— Даже тогда, — ответила она. — Снять проклятие... это, по сути, моя обязанность. Если я называю себя хранительницей.
Колобок фыркнул.
— А если проклятие хорошее? — буркнул он. — Полезное?
— Полезное для кого? — спокойно спросила Яга.
Колобок не нашёл, что ответить, и отвернулся. Яга снова замолчала на секунду, потом тихо добавила:
— Но как снять проклятие, слова и суть которого ты не знаешь?
Тишина снова повисла.
— Хотя… — она чуть нахмурилась, будто собирая мысль. — Кое-что у меня есть. Имя. Его настоящее имя. Я его слышала.
Иоанн и Акакий одновременно переглянулись.
— Какое? — спросил Иоанн.
Яга посмотрела в сторону двери, туда, где за стеной сидел утопленник.
— Святозар....
— Подожди… — сказал Акакий, уже без шуток. — Тот самый Светозар?
Иоанн нахмурился. Ему тоже было знакомо это имя.
— Князь Светозар что ли, — уточнил он. — Он… ведь, как раз утонул.
Акакий коротко выдохнул, но в этом выдохе не было веселья.
— У нас на него в аду была целая папка. И не маленькая. Такие души редко встречаются. Аккуратные, последовательные, жестокие, с изюминкой, без лишних сомнений и жалости. Ад такие ценит, — пауза. — И его там ждали. Но... он исчез. И из живых, и из мёртвых. Его просто… не стало. Ни у нас, ни здесь и уж точно не на небесах. След оборвался. Демоны очень активно его искали, да так и не нашли.
— Всё сходится, — кивнула Яга. — Так и работает проклятие. Оно не даёт уйти. Не даёт закончить. Не просто найти того, кто не помнит кто он.... А наш еще и не жив и не мертв, он никто...
Она опустила взгляд, задумавшись.
— И теперь я не уверена, стоит ли снимать проклятие, — добавила она тихо. — И этот странный старик не дает мне покоя. Кто он? Что если он сделал это, чтобы не пустить в ад эту душу, намеренно.... Может, тем самым, он спасал мир?
Колобок, который уже собирался что-то сказать, вдруг замер. Он удивленно смотрел на окно.
— Эй…и давно ты тут подслушиваешь, — нервно спросил он.
Все обернулись. В окне стоял Бултых. Но, он не выглядел как обычно. Не было в нём той ленивой, довольной пустоты. Он стоял прямо, почти неподвижно, глаза широко раскрыты, и в них было что-то странное, напряжённое, как будто внутри него вдруг проснулось что-то чужое ему самому. В руках он сжимал свою связку челюстей. И тряс ими. Сильно. Судорожно.
— Сф… — выдавил он.
Звук получился хриплым, рваным, как будто его вытаскивали из глубины.
— Сфеее…
Он дёрнулся, почти с болью.
— Ааррр…
Челюсти в его руках стукнулись друг о друга.
— Сфее… арр…
Он пытался. Пытался сказать. И не мог. В избе никто не двигался. Никто не говорил. И впервые за всё время, всем стало по-настоящему не по себе. Бултых снова попытался что-то сказать, но звук сорвался, распался, будто его разорвали изнутри. Он дёрнулся, резко, почти в панике, отшатнулся от окна и тут же снова стал прежним, сгорбленным, неуклюжим, с тем же привычным выражением и тихим, уже почти облегчённым:
— Хе…
Иоанн всё ещё смотрел туда, где стоял утопленник, и в его взгляде была тяжёлая, неприятная ясность.
— Вы ведь уже пытались его упокоить, — сказал он. — И это не сработало.
— Потому что он не просто не упокоенный, — кивнув, ответила Яга. — Его держит не смерть. Его держит проклятие.
— Ну отлично, — буркнул Колобок. — Значит, топить его обратно бессмысленно.
— Бессмысленно, — согласился Акакий. — Он не утопленник в привычном смысле. Он… привязан.
— Отпускать его тоже нельзя, — продолжил Иоанн. — Он уже услышал своё имя.
— А имя-то, оказалось, ключ, — заключи Акакий.
Колобок прищурился.
— То есть он теперь… всё вспомнит?
— Может, — ответил бес. — Ты же сам видел его лицо в окне. А может вспомнит частями. Но хрен редьки не слаще... Потому что если он вернётся не сразу, а кусками… мы не поймём, в какой момент станет поздно.
Иоанн снова посмотрел в сторону окна. Бултых уже не стоял там. Он вернулся к колодцу, сел в тень и снова перебирал свои челюсти, тихо постукивая ими, будто ничего не произошло.
— Хе… — донеслось снаружи.
И в этом звуке снова была пустота. Но теперь они все знали, что под ней что-то есть. А Яга всё молчала. Её взгляд уходил куда-то далеко, словно она уже видела последствия. Когда она заговорила, голос её был спокойным, но в этом спокойствии не было ни лёгкости, ни уверенности.
— Тогда, оставим его под присмотром.
Колобок резко повернулся к ней, прищурился, щелкнул зубами, будто надеялся, что ослышался.
— У себя?
— У себя, — спокойно ответила Яга.
— Прекрасно. Просто замечательно. У нас теперь не только недобес и недосвященник, но ещё и недокнязь с наклонностями.
— Был, — мягко поправила Яга. — Сейчас уже нет.
— Пока, — лениво вставил Акакий.
— Пока.... Да, я чувствую то, что в нём было, — продолжила она, проводя рукой по столу, собирая мысли. — Чувствую, что это никуда не делось. Оно просто… заперто. Забыто. Но, я хранительница. Это не просто выбор. Это моя обязанность.
И Яга сразу перешла к делу:
— Я попробую наложить на него заклинание забвения. Не снять проклятие, а ослабить память, заглушить то, что начинает подниматься. И все должны забыть это имя, и не произносить его вслух, при нем.
Колобок приподнялся, не скрывая сомнения:
— То есть сделать его снова таким, каким он был? И делать вид, что он просто смешной утопленник, которого мы пожалели и приютили?
— Да, — ответила Яга. — И держать рядом.
Акакий внимательно посмотрел на неё.
— Контроль?
— Контроль.
— Это, разумеется, ненадолго, — добавила Яга после короткой паузы. — Такие вещи не держатся вечно. Но, я смогу это контролировать достаточно долго, чтобы мы смогли найти... решение.
— Какая-то безнадега, — тихо заметил Акакий.
Яга молча встала из-за стола, вышла из избы и остановилась у крыльца. Бултых услышал шаги, поднял голову и посмотрел на неё с обычной своей пустоватой радостью, готовый, кажется, опять выдать своё «хе-хе» и показать челюсти, как ребёнок показывает найденную блестяшку. Но Яга смотрела на него уже иначе. Не как на утопленника, не как на болотную нечисть, а как на проблему, которую нужно обуздать словом. Она смотрела туда, где под мёртвой водой, под гнилью, под пустым смехом всё ещё лежало имя чудовища.
— Иди сюда, — сказала она тихо.
Бултых послушно поднялся и подошёл ближе, волоча ноги по земле. Он остановился в шаге от неё и привычно улыбнулся.
— Хе.
Яга молчала. Несколько мгновений она просто смотрела на него, собирая волю, а потом произнесла:
— Светозар.
Бултых дёрнулся так, словно его ударили под дых. Улыбка на его лице сломалась и повисла криво, глаза распахнулись шире, чем могли, и в них проступило не детское недоумение, а настоящая, голая паника. Его руки, всё ещё сжимавшие связку челюстей, задрожали.
— Сф… — вырвалось у него хрипло, и этот звук был уже не его обычным «хе». В нём было усилие. Боль. Попытка выбраться наружу. — Сфе…
Яга шагнула ближе и положила ладонь ему на лоб, прямо туда, где под холодной кожей не должно было оставаться ни мыслей, ни памяти, но они там всё ещё были, спутанные, запертые, недобитые.
— Тихо, — сказала она.
Он зашатался, будто у него подкосились ноги. Имя ударило в него изнутри, как колокол, которого слишком долго не было слышно. Это чувствовали все. Даже Акакий, стоявший в дверях, перестал кривить рот и только тихо выдохнул сквозь зубы. Иоанн сжал пальцы так, что побелели костяшки. Колобок, обычно не упускавший случая съязвить, молчал и смотрел, не моргая.
Бултых снова открыл рот.
— Сфе… — звук пошёл выше, почти человеческий, почти живой, и в ту же секунду лицо его исказилось так, что стало ясно: внутри у него сейчас память не просто шевельнулась, а встала на ноги.
Яга закрыла глаза.
Она не читала заклинание вслух. Она говорила ему прямо в голову, в ту чёрную, сырую глубину, где плескались остатки чужой жизни. Слова её были тихими, древними, вязкими, как глина, из которой лепят стену. Работа. Тяжёлая, точная, женская, ведьмовская. Она не ломала, не выжигала, не вырывала. Она входила туда, где память уже подняла голову, и брала этот день: берег, воду, старика, кровь, хруст челюсти, собственное имя, которое Бултых почти выговорил, и брала всё это руками, как мокрое полотно, и тянула на себя.
Бултых захрипел от усилия. Он пытался удержать то, что вдруг увидел. Пытался снова открыть рот, снова сказать, снова стать тем, кем был хоть на миг, и от этого дрожал весь, от головы до ног.
— Нет, — тихо сказала Яга. — Хватит с тебя.
Под её ладонью что-то сопротивлялось. Это чувствовалось даже снаружи. Не он сам, не утопленник с детским умом и чужими челюстями. Сопротивлялась память. Та самая, которая слишком долго сидела в темноте и теперь, услышав своё имя, рванулась к свету, как зверь, вытащенный из мешка. Яга дышала ровно, но по тому, как напряглись её пальцы, по тому, как побледнело лицо, было видно: ей легко это не даётся.
Иоанн сделал полшага вперёд.
— Яга…
— Не мешай, — тихо отозвался Акакий, не отводя взгляда. — Она сейчас ему голову заново строит.
И в этом было что-то до отвращения точное. Потому что именно это она и делала. Она воздвигала стену. Кладка за кладкой, слово за словом, она поднимала её внутри его мёртвого черепа, отгораживая одно от другого: имя от языка, память от мысли, тот день от всего, чем он был теперь. Берег уходил за камень. Старик за камень. Вода за камень. Хруст, кровь, смех, страх, собственное лицо, ещё живое, ещё человеческое, всё уходило туда, куда уже нельзя было дотянуться.
Бултых дёрнулся в последний раз, резко, всем телом, так что челюсти в его руках с сухим стуком выпали в траву. Из горла его вырвался звук, в котором на мгновение смешались два голоса — нынешний, пустой, и тот, старый, почти человеческий, почти княжеский. А потом всё оборвалось.
Яга выдохнула. И с нажимом, почти шёпотом, но так, что это прозвучало как приговор, сказала:
— Забудь.
Бултых медленно моргнул. Потом ещё раз. Лицо его разгладилось. Паника ушла, как вода уходит в песок. Глаза снова стали мутноватыми, пустоватыми, без той глубины, которая только что так страшно в них открылась. Он посмотрел на Ягу, потом себе под ноги, заметил упавшие челюсти, наклонился, поднял их с той самой серьёзностью, с какой поднимают очень важную вещь, и тихо, почти облегчённо, сказал:
— Хе.
Колобок выдохнул так шумно, будто всё это время вообще не дышал.
— Ну слава тебе… — начал он и осёкся, глянув на Ягу.
Она убрала руку и сделала шаг назад. Вид у неё был такой, будто она не заклинание наложила, а сама час простояла по горло в ледяной воде.
— Всё, — сказала она тихо.
Акакий медленно кивнул. Все остальные вздохнули с облегчением. Бултых тем временем уже снова устроился у колодца, сел в тень, потрогал свою связку челюстей и начал постукивать ими друг о друга, как делал всегда. Будто ничего не было. Будто никто не рвался наружу из-под тины и немоты. Будто имени Светозар никогда не существовало....
Продолжение: