В 1897 году в Санкт-Петербурге вышла в свет «Закулисная хроника. 1856–1894» — книга воспоминаний актёра Александра Александровича Нильского. Богато оформленное иллюстрированное издание посвящалось памяти «незабвенного поэта и человека графа Алексея Константиновича Толстого».
Автор книги Александр Александрович Нильский (настоящая фамилия Нилус; 1840–1899) – известный русский актёр и антрепренёр. Уже на склоне лет он решил опубликовать воспоминания о театральном мире, о мастерах русской сцены и близких к ним лицам, о закулисных событиях, свидетелем которых был сам. Впервые воспоминания Нильского были опубликованы в виде записок актера в журнале «Исторический Вестник» за 1893–1894 гг. Мемуары Нильского получили такой успех у публики, что автор решил издать их отдельной книгой, которая затем выдержала несколько переизданий. Сам Нильский писал в предисловии ко второму изданию книги:
«Закулисная Хроника» не есть какое-либо сочинение или вымысел для развлечения читателя, но состоит из правдивых рассказов о том, что происходило на театре и за кулисами, на моих собственных глазах или же слышано мной, от людей, близко стоящих к театру и его прежним деятелям.
Чуждые вымысла рассказы, об актерах, писателях и администраторах театра, в особенности же о тех, чьи имена, своими заслугами, никогда не умрут и навсегда останутся в летописи театра, мне кажется, должны интересовать каждого, кто любит сцену и родное искусство.
Мемуары А.А. Нильского, посвятившего сцене почти четыре десятка лет, безусловно, являются важнейшим источником для историков русского театра. Меня же заинтересовали страницы воспоминаний, связанные с Бежецким краем, который Нильский посетил по крайней мере один раз. Почему же столичный актер оказался в Бежецке?
Одним из старших товарищей Нильского был Федор Алексеевич Бурдин (1826–1887). Актер Императорских театров, писатель, близкий друг и биограф великого драматурга Александра Николаевича Островского, Бурдин был важной фигурой в русском театральном мире того времени. Современники отмечали дар Бурдина находить общий язык с самыми разными людьми: сослуживцами, начальством, публикой и журналистами, при этом его актерские таланты оценивали неоднозначно. Нильский вспоминал о Бурдине:
Его же уменью ладить с людьми следует приписать приязнь к нему драматурга А. Н. Островского, который очень жаловал Федора Алексеевича и во все время его службы на императорской сцене отдавал ему все свои пьесы для бенефиса. Такое расположение знаменитого писателя было более чем ценно, в особенности же, если принять в соображение, что Островский поручал Бурдину самые лучшие, выигрышные роли, чем способствовал господству и распространению того мнения среди зрителей, что Бурдин, должно быть, действительно замечательный актер, если самый выдающийся, талантливейший драматург отдает первые роли в своих пьесах ему, а не кому другому, следовательно, все остальные по дарованию несравненно ниже его.
Именно Ф.А. Бурдин пригласил А.А. Нильского поехать в провинцию, причем для молодого столичного артиста эта была первая подобная поездка. Нильский пишет о том, как это произошло:
Первой своей поездкой в провинцию я обязан своему сослуживцу, небезызвестному актеру Александринского театра Федору Алексеевичу Бурдину, который как-то случайно спросил меня на репетиции:
— Вы, юноша [Бурдин так называл всех молодых людей.], что предполагаете делать летом?
— Ничего… Вероятно уеду к родным…
— Рано метать об отдыхе такому молодому и цветущему человеку. Я старше вас, а и то работаю, на сколько хватает сил.
— От работы не прочь и я, но где ее найти летом?
— А в провинции-то? Сколько угодно!.. Вот кстати: я задумываю куда-нибудь съездить нынче поиграть. Не хотите ли сделать мне компанию? Время проведете весело, за это я поручусь. А что касается путевых расходов, то они всенепременно окупятся и даже с барышом.
— Бесконечно рад, — ответил я Бурдину. — Я нигде не был, ни о чем не имею понятия, и потому эта поездка соединит в себе приятное с полезным… только…
— Что «только»? — быстро подхватил собеседник.
— У меня слишком мал репертуар. Мне почти нечего играть…
— Вздор! Будете играть то, что знаете. Нас, «гастролеров», не посмеют стеснить репертуаром. Он будет зависеть вполне от нас.
Тотчас же между нами последовало окончательное решение относительно поездки, которую мы и предприняли весной 1861 года.
Для столичных актеров провинциальные гастроли были возможностью не только отдохнуть на свежем воздухе, но и хорошо заработать. Истосковавшаяся по развлечениям провинциальная публика, принимала представления заезжих трупп на ура. Главным пунктом гастролей Бурдина и Нильского должен был стать богатый город Рыбинск Ярославской губернии – «хлебная столица Российской империи». По дороге в Рыбинск Бурдин решил посетить своего приятеля – бежецкого помещика Павла Ивановича Европеуса и поохотиться в окрестностях его имения. К гастролерам решил присоединиться еще один актер и по совместительству заядлый охотник – Василий Григорьевич Васильев (1818–1886).
После долгого размышления Бурдин надумал отправиться нам «гастролировать» на Волгу и, разумеется, прежде всего в Рыбинск, который в то время пользовался репутацией театрального города. Каждое лето туда съезжалось очень много артистов, как столичных, так равно и выдающихся провинциальных.
Но прежде, чем попасть в Рыбинск, мы, по заранее начертанному маршруту, должны были побывать в Твери и погостить в имении хорошего знакомого Бурдина, помещика Павла Ивановича Европеуса. Этот попутный заезд мотивировался охотой, которую очень любил Федор Алексеевич.
Не чувствуя никакой склонности к охоте, я наотрез отказался принимать в ней какое либо участие. Поэтому для компании Бурдин пригласил с собой прокатиться до Твери нашего симпатичного сослуживца Василия Григорьевича Васильева. Это был страстный охотник, за свою любовь к дрессировке охотничьих собак прозванный «фурмащником». Он с наслаждением принял предложение Бурдина, и в одно прекрасное утро мы выехали по Николаевской железной дороге в Тверь.
Бежецкий край всегда славился своей охотой на диких зверей и птиц. Из сохранившихся архивных актов известно, что еще в эпоху новгородского владения отсюда поставлялась пушнина и ценная птица. В XIX веке местные крестьяне и отставные солдаты активно добывали дичь на берегах и озерах Мологи, получая с этого неплохой доход. Битая птица отправлялась в Бежецк, а оттуда в Санкт-Петербург.
Для образованных сословий, прежде всего помещиков-дворян, охота была одним из главных развлечений. Великолепные псовые охоты превращались в настоящие представления. Охотились с размахом, с загонщиками, подбирая лучших собак. По воспоминаниям современников, в 1840-е гг. особенным знатоком и «артистическим мастером» в деле охоты был бежецкий помещик Татищев. Некоторые любители сильных ощущений охотились «по простоте» – с поросенком, визг которого привлекал волков. Самые отчаянные смельчаки даже ходили на медведей с рогатиной.
В 1850-е гг. на всю Россию прославились «назимовские собаки» – особая порода русских борзых, выведенная Александром Васильевичем Назимовым (1813–1888) – помещиком, отставным штабс-ротмистром, служившим уездным исправником (начальником полиции) в Бежецке. «Назимовские собаки» отличались «злобностью до самозабвения» и «смелостью до дерзости» и использовались по большей части при охоте на волков. Вообще тема бежецкой охоты и охотников очень интересна и достойна отдельной подробной статьи.
Но вернемся к артистам Нильскому, Бурдину и Васильеву. Прибыв на поезде в Тверь, они отправились прямо в имение к Павлу Ивановичу Европеусу (1829–1872). Более известен старший брат Павла Ивановича – Александр Иванович Европеус (1827–1885) – выпускник Александровского лицея, один из ярких деятелей тверского либерального дворянства 1850-х–1860-х гг. Еще будучи совсем молодыми людьми, оба брата Европеусы были привлечены к следствию по знаменитому делу петрашевцев. Именно на квартире А.И. Европеуса в Петербурге 7 апреля 1849 года происходило последнее собрание кружка, где в числе прочих лиц присутствовал юный литератор Ф.М. Достоевский. В том же году Александр Иванович Европеус вместе с великим писателем и еще 19-тью участниками кружка были приговорены к смертной казни. Как известно, расстрельный приговор петрашевцам был отменен в последний момент. В отличие от Достоевского, Европеусу, можно сказать, повезло: он отправился не на каторгу, а рядовым в действующую армию на Кавказ, откуда ушел в отставку прапорщиком в 1857 году. Младший брат Павел Иванович Европеус и вовсе легко отделался: за ним был лишь установлен секретный полицейский надзор. С началом Великих реформ Александр Иванович Европеус снова вернулся на службу: в 1861 году был избран мировым посредником Бежецкого уезда, причем его деятельность на этой должности вызвала возмущение местного дворянства, считавшего, что Европеус потворствует крестьянам.
Сегодня мало кто из проезжающих на машине от Твери до Бежецка обращает внимание на указатель в сторону деревни Княжево, между селами Заклинье и Моркины Горы (не следует путать его с селом Княжево, расположенном в пригороде Бежецка). Сейчас Княжево находится в стороне от дороги, а старый Тверской тракт шел через деревню, а точнее сельцо, то есть деревню с помещичьей усадьбой. Здесь по крайней мере с конца 1850-х гг. и жили братья Европеусы. Имение принадлежало их матери Александре Афанасьевне, урожденной Олсуфьевой, по второму замужеству генерал-майорше Антоновой. В имении Княжево артисты провели неделю:
П. И. Европеус встретил нас очень радушно и в охотничьих экскурсиях принимал деятельнейшее участие. Васильев, как истый охотник, неустанно целыми днями бродил по лесам и болотам, Бурдин в этом отношении от него отставал. Сначала он выказал увлечение, а потом стал предпочитать созерцание природы в усадьбе своего приятеля, а более всего карты.
Наконец, Бурдин, Васильев и Нильский покинули гостеприимную усадьбу Европеусов и отправились в сторону Бежецка, прихватив с собой еще одного спутника:
Через неделю начали сбираться в отъезд, причем решено было во все время пути до города Бежецка охотиться. В виду этого, в дальнейшее с нами путешествие отправился Васильев и сын сельского священника из имения Европеуса, очень молодой человек, проводивший все каникулярное время на охоте. Он был очень искусным стрелком и опытным охотником, так что его компания для Бурдина и Васильева была приятна и полезна, тем более, что он превосходно знал окрестные леса и условия в них охоты.
Дальнейший путь охотников лежал на северо-запад Бежецкого уезда, в древнее село Еськи. Выбор этого направления неслучаен: здесь река Молога разливается цепью озер, на берегах которой весной гнездятся гуси, утки и другая ценная промысловая птица. Эти места и сейчас привлекают немало любителей охоты. Очень интересны, даже уникальны наблюдения Нильского об обычаях жителей Есек.
По пути посетили село Еськи, расположенное на берегу реки Мологи. Село очень большое, в нем было жителей около тысячи душ.
Наш юный спутник сообщил нам, что обыватели «Еськи» оригинальнейший народ.
— Чем?
— Они пятницу считают праздничным днем и никогда в пятницу не работают.
— Это в силу чего?
— Не знаю.
Мы проезжали это село как раз в пятницу и действительно были свидетелями праздничной бездеятельности крестьян. Заинтересованные таким странным обычаем, мы обращались с расспросами к местным жителям, но никто ничего положительного сказать не мог.
— Так уж… значит, заведено… по какому ни на есть случаю… как отцы, так и мы… а только это у нас завсегда так…
Охота вблизи Бежецка складывалась очень удачно, но из-за неосторожности артиста Нильского столичные гости, что называется, попали в переплет. Вот как это произошло.
Вблизи самого Бежецка охота была особенно удачна. Бурдин скомандовал нашему возчику отправиться в город и ожидать нас.
Мы разделились на две компании. Васильев с юным стрелком отправился вперед, я с Бурдиным побрел позади. На почтовой же станции в Бежецке мы согласились встретиться и расстаться.
Не успели мы сделать и полверсты, как вдруг Бурдин почувствовал себя дурно. К счастью, неподалеку оказалась мельница. Я кое-как довел его до жилья мельника и уложил на скамейку. Вскоре ему полегчало; однако, он продолжал лежать, чтобы основательнее окрепнуть силами. В избе было жарко и скучно. Я взял ружье Бурдина и вышел на реку. Увидал прыгающего воробья и попробовал поохотиться. Наметил и выстрелил. Вдруг точно из под земли предо мною появляются два здоровенных мужика.
— А, это вы у нас всех уток перестреляли?
— Каких уток? — удивился я. — Вот единственный раз в жизни вздумал поохотиться на воробья, да и то промахнулся.
— Сделай милость, не ври… От нас не увернешься… Мы тебя нашему барину доставим, а уж ты ему как угодно Лазаря пой…
— Какому барину?
— Здешнему помещику.
— Да вы братцы, с ума сошли. Я вовсе не охотился, я тут у мельника нахожусь с своим больным товарищем.
— Не ты, так твои товарищи сейчас здесь были… Только нам это все единственно, не будем сами пред господином ответ держать. Иди сам ответствовать.
Вижу, что от них не отвязаться.
— Пойдемте, говорю, к мельнику. Там товарищ, без него я пойти не могу.
Мужики согласились.
Являюсь к Бурдину и рассказываю ему происшествие.
— Ну, это вздор! — сказал Бурдин и, обращаясь к мужикам, спросил: — что вам нужно за ваших уток?
— Ничего, потому что утки господские, а не наши…
О «задержке охотников» узнали в ближайшей деревне. К мельнице явилась целая орава крестьян, баб и ребятишек. Начались толки, суждения, угрожающие превратиться в скандал. Чтобы все это прикончить, Бурдин поднялся со скамейки и сказал:
— Где ваш помещик? Ведите нас к нему… Я с ним сам переговорю…
— Микита, давай веревок! — крикнул один из мужиков мельнику.
Каких веревок? Зачем? — всполошились мы.
— Знаем вашего брата! С дороги-то тягу дадите, али пристрелить нас пригрозите.
— Экие вы дураки! Вот вам мое ружье, несите его сами.
— Нет, это не модель… Ежели без веревок, то под арестом…
— Как это под арестом?
— А так, что вас на телегу усадим, а сами мы толпой кругом вас пойдем.
— Ну, ладно, везите нас под арестом!
Усадили в тряскую телегу и повезли под конвоем десятерых крестьян.
Въехали, наконец, в усадьбу. Остановили нас у ворот и пошли докладывать помещику об «арестантах». Тот приказал привести нас к нему на балкон, где он сидел с женой и пил чай.
Нас привели. Помещик (молодой офицер) строго оглядел нас с ног до головы и грубо крикнул:
— Кто вам позволил чужую птицу стрелять! На чужих владениях хищничеством заниматься!
— Позвольте…
— Ничего я вам не позволю! Как вам не стыдно! Знаете ли вы, что ваши действия подлежат к категории покраж?
— Этого я не знаю, — в свою очередь закричал Бурдин, — а знаете ли вы, с кем вы таким грубым и неприличным тоном разговариваете? Мы — артисты императорских с. — петербургских театров, в вашем имении оказались совершенно случайно и к довершению всего ни одной птицы у вас не убили.
Офицер смягчился.
— А кто же убил моих уток? Эй вы! — крикнул он мужикам. — Видели вы, как они стреляли?
— Видеть не видели, а только, должно быть, их товарищи баловали. Тех мы изымать не смогли.
— Позвольте предложить вам стоимость ваших уток, — сказал Бурдин: — чтобы вы действительно не подумали, что мы имели какую-нибудь корыстную цель, проходя вашими владениями с ружьем за плечами.
— Денег не возьму, но уток вы должны мне возвратить, если ваши товарищи не сделают этого.
Мы пообещались прислать к нему живых уток из Бежецка. От помещика мы вышли уже без конвоя и наняли ту же самую телегу до города.
В Бежецкой почтовой станции мы встретили Васильева и юношу охотника и рассказали им о своих злоключениях. Они в ответ расхохотались и показали нам груду настрелянных уток.
— Как вам не стыдно! — укоризненно произнес Бурдин.
— Так и надо этому скареду! — сказал юный охотник. — Это такой грубый и деспотичный помещик, что мы на возвратном пути с Василием Гавриловичем всех последних уток у него добьем.
— Смотрите, чтоб не было неприятности…
— Утечем, — беззаботно произнес юноша и опять расхохотался.
Мы велели заложить нам три тарантаса. Два для нас — в Рыбинск и один для Васильева с юношей в Тверь. Затем мы дружески распрощались и разъехались в разные стороны.
Этот эпизод живо рисует отношения крестьян и их господ в переходный для России исторический период. События имели место весной 1861 года, то есть сразу после издания манифеста об отмене крепостного права. Фактически все еще оставалось «по старине»: работа мировых посредников (одним из которых был упомянутый А.И. Европеус) по разделу земли между крестьянами и помещиками – составлению уставных грамот – только начиналась. Интересно, что крепостные считали своим долгом строго следить за барским имуществом, в том числе дикой птицей, обитавшей на помещичьих землях. Несмотря на то что молодой человек, очевидно, семинарист, характеризует помещика как «грубого и деспотичного», никакого бунтарского духа и желания отомстить своему барину крестьяне не проявили.
Выехав в тарантасе из Бежецка, Нильский и Бурдин доехали до Рыбинска и провели там успешные гастроли. Описание Рыбинска и его театральной жизни я приводить здесь не буду – оставлю этот интереснейший материал для ярославских краеведов. Желающие легко могут ознакомиться с рыбинскими главами, так как текст мемуаров Нильского доступен онлайн.
К сожалению, подробного описания самого города Бежецка Нильский в воспоминаниях не оставил, ограничившись лишь замечанием, что «красивый, большой торговый город [Рыбинск] произвел на меня лучшее впечатление, нежели Тверь, не говоря уже о Бежецке». Тем не менее, бежецкие страницы мемуаров старого артиста очень интересны и достаточно ярко рисуют уездный быт и нравы середины XIX века. Благодаря Нильскому мы имеем уникальную возможность взглянуть на жизнь Бежецкого уезда 1860-х гг. проницательным и несколько ироничным взглядом артиста-наблюдателя.
Автор – Иван Крылов, краевед-исследователь. Перепечатка материала возможна только со ссылкой на первоисточник.