— Это неправда. Я люблю тебя. Я люблю именно тебя. Не потому, что ты готовишь или стираешь. А потому что ты — ты. Потому что с тобой я чувствую себя живым.
— С ними ты тоже чувствовал себя живым. С Леной, с Оксаной, с Катей. Ты им писал то же, что и мне. Ты говорил им, что они особенные. Что они изменили твою жизнь. А потом приходил домой и говорил мне, что я единственная. Так кто же из нас живой?
Он молчал. Стоял на лестничной клетке, и свет из окна падал на его лицо, и Настя видела каждую морщинку, каждую складку, каждую тень. Он выглядел старым. Уставшим. Жалким.
— Я не знаю, почему я это делаю, — сказал он наконец. — Я не знаю. Может, это болезнь. Может, я наркоман. Но я хочу лечиться. Я хочу понять. Я хочу стать нормальным.
— Стань. Но без меня.
— Я не могу без тебя.
— Сможешь. Ты сможешь без меня. Ты уже был без меня. Ты был с ними. Тебе не нужна я. Тебе нужна та, кого нет рядом. Та, которую нужно завоевывать. Та, которая скажет тебе, какой ты замечательный. Я уже не скажу. Я не могу больше говорить тебе, какой ты замечательный, потому что я вижу, кто ты есть.
— Кто я есть?
— Ты — человек, который врет. Который предает. Который делает больно тому, кто его любит. И когда ему больно, он идет и ищет утешения у других. Он не борется. Он сбегает. Он всегда сбегает. От проблем, от скуки, от ответственности. На сайт знакомств, к другим женщинам, в иллюзию, что он может быть кем-то другим. Но ты не можешь быть другим. Ты можешь только притворяться.
Каждое слово падало, как камень. Настя видела, как лицо Леши меняется — от надежды к боли, от боли к гневу, от гнева к отчаянию. Он сжимал кулаки, разжимал, снова сжимал. Она знала этот его жест. Он делал так, когда хотел ударить. Но не бил. Никогда не бил. Он был не из тех, кто бьет. Он из тех, кто предает.
— Ты думаешь, что ты такая праведная? — спросил он, и голос его стал жестким, колючим. — Ты думаешь, что ты идеальная жена? Ты проверяла мой телефон. Ты создавала фейковые анкеты. Ты следила за мной. Это нормально?
— Нет, — сказала Настя. — Это не нормально. Я сама себя ненавидела за это. Но я делала это, потому что ты не оставлял мне выбора. Ты врал. Ты прятал. Ты заставлял меня сомневаться в себе. Я сходила с ума, потому что чувствовала, что что-то не так, а ты говорил, что мне кажется. Ты играл со мной. Ты делал меня параноиком. А потом обвинял в том, что я тебе не доверяю.
— Я никогда не обвинял.
— Обвинял. Каждый раз. Когда я находила очередную переписку, ты говорил: «Ты вечно ищешь проблемы. Ты сама себя накручиваешь. Если бы ты мне доверяла, ничего бы этого не было». Ты перекладывал свою вину на меня. Ты заставлял меня чувствовать себя виноватой за то, что ты делал.
Он шагнул к ней, и она почувствовала его запах — табак, пот, отчаяние.
— Настя, я признаю, что был неправ. Я во всем признаю. Но я прошу. Дай мне шанс. Не уходи. Не сейчас. Я не выдержу.
— Ты выдержишь.
— Я не выдержу. Я покончу с собой.
Настя посмотрела на него, и в глазах ее не было страха. Только усталость.
— Не говори так, — сказала она. — Это манипуляция.
— Это правда. Я не хочу жить без тебя.
— Ты жил без меня тридцать лет. И ничего. Проживешь еще.
— Ты не понимаешь. Ты для меня все.
— Я для тебя не все. Если бы я была для тебя всем, ты бы не делал того, что делал. Ты бы дорожил мной. Ты бы боялся меня потерять. А ты не боялся. Ты был уверен, что я никуда не денусь. И только когда я ушла, ты испугался. Не потому, что ты меня любишь. А потому, что ты потерял то, что считал своим.
— Ты не вещь. Я не считал тебя вещью.
— Считал. Ты считал, что я твоя. Что я принадлежу тебе. Что я буду ждать, сколько бы ты ни изменял. Что я прощу, потому что я маленькая, глупая, потому что я люблю тебя больше, чем себя.
Он схватил ее за плечи, и пальцы его впились в кожу, и Настя поморщилась от боли.
— Не говори так, — сказал он, и голос его был сдавленным, будто он задыхался. — Ты не имеешь права говорить так. Ты не знаешь, что у меня в голове. Ты не знаешь, как я страдаю. Ты не знаешь, как я хочу быть другим.
— Отпусти, — сказала Настя, и голос ее был спокойным, ледяным. — Отпусти меня, Леша.
Он не отпустил. Стоял, сжимая ее плечи, и Настя чувствовала, как дрожат его руки. Она смотрела на него и не узнавала. Это был не тот мужчина, за которого она выходила замуж. Это был кто-то другой. Чужой. Страшный.
— Отпусти, — повторила она. — Или я закричу.
Он отпустил. Отступил на шаг, и руки его упали, и он смотрел на них, будто не понимал, что это его руки.
— Прости, — сказал он. — Я не хотел. Я просто…
— Ты просто не умеешь проигрывать, — закончила Настя. — Ты всегда добивался своего. Ты думал, что и сейчас добьешься. Придешь, поговоришь, пообещаешь, и я вернусь. Как всегда.
— Нет. Я пришел, потому что я тебя люблю.
— Если бы ты меня любил, ты бы ушел. Ты бы понял, что мне больно с тобой. Что каждое твое слово причиняет мне боль. Что каждое твое обещание — это ложь. Если бы ты меня любил, ты бы оставил меня в покое. Дал бы мне дышать. Дал бы мне жить. Но ты не уходишь. Потому что ты думаешь не обо мне. Ты думаешь о себе. О том, как тебе плохо. О том, как тебе одиноко. О том, как ты не можешь без меня. А мне? Мне каково? Ты думал?
Он молчал. Стоял, опустив голову, и Настя видела, как дрожат его плечи. Он плакал. Тихо, беззвучно, как плачут мужчины, которые не умеют плакать.
— Я не знаю, как мне жить без тебя, — сказал он, и голос его был детским, беспомощным. — Я не знаю, что я буду делать. Я не знаю, кто я без тебя.
— Ты — Леша. Ты — человек, который умеет работать, умеет общаться, умеет находить женщин на сайтах знакомств. Ты не пропадешь. Ты найдешь новую. Молоденькую, наивную, которая поверит в твои сказки. И все начнется сначала.
— Я не хочу новую. Я хочу тебя.
— Ты хочешь не меня. Ты хочешь ту, которая будет терпеть. Которая будет закрывать глаза. Которая будет верить. Я больше не буду терпеть. Я больше не буду закрывать глаза. Я больше не буду верить. Та Настя, которую ты хотел, умерла. Ее убили твои измены, твоя ложь, твои обещания. А эта Настя — та, что стоит перед тобой, — она не вернется.
— Ты не можешь так говорить. Ты не можешь просто взять и перестать любить.
— Я не перестала любить. Я просто поняла, что любовь не должна быть такой. Любовь не должна причинять боль. Любовь не должна заставлять проверять телефон. Любовь не должна быть игрой в одни ворота. Я люблю тебя, Леша. Но я люблю себя больше. И я не хочу больше разрушать себя ради тебя.
Он поднял голову, и в глазах его было что-то, чего Настя не могла разобрать. Боль? Понимание? Смирение?
— Значит, все? — спросил он. — Конец?
— Конец, — сказала Настя. — Иди. Живи. Будь счастлив. Но без меня.
Он стоял, смотрел на нее, и Настя видела, как он борется с собой. Она знала, что он хочет еще что-то сказать, еще что-то пообещать, еще что-то сделать, чтобы заставить ее остаться. Но он молчал. И в этом молчании было что-то новое.
— Ты пожалеешь, — сказал он наконец.
— Может быть, — кивнула Настя. — Но я не вернусь.
Он развернулся, начал спускаться по лестнице. Настя смотрела ему вслед, на его широкие плечи, на его тяжелую походку, на то, как он держится за перила, будто боится упасть. Он дошел до пролета, остановился, не оборачиваясь.
— Настя, — сказал он. — Если я изменюсь… если я правда изменюсь… я могу позвонить?
— Ты позвонишь, — сказала Настя. — Ты всегда звонишь. Но я не обещаю, что отвечу.
Он кивнул, и продолжил спускаться. Шаги его становились все тише, пока не затихли совсем. Хлопнула дверь подъезда. Настя стояла на лестничной клетке, смотрела на пустые ступеньки, и чувствовала, как внутри нее что-то затихает. Боль? Страх? Надежда? Она не знала.
Она зашла в квартиру, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Ольга Петровна стояла в коридоре, и на лице ее было написано беспокойство.
— Ну? — спросила мать.
— Ушел.
— Навсегда?
— Не знаю. Сказал, что изменится. Что пойдет к психологу. Что будет ждать.
— И ты?
— Я сказала, что не вернусь.
— Поверил?
— Не знаю. Он сказал, что я пожалею.
— Пожалеешь?
Настя посмотрела на мать, и в глазах ее была такая усталость, что Ольга Петровна невольно шагнула к ней, обняла.
— Не знаю, — сказала Настя. — Может быть. Но сейчас мне не больно. Мне пусто. Но это пустота, которую я могу заполнить. Чем-то своим. Не им.
— Правильно, — мать погладила ее по голове, и этот жест был таким родным, таким знакомым с детства. — Пустота — это не страшно. Страшно, когда внутри мусор. А у тебя пусто. Значит, есть место для нового.
— А если нового не будет?
— Будет. Ты молодая, красивая, умная. У тебя вся жизнь впереди. А он… он останется там. С теми, кто будет ему писать, ставить лайки, говорить, какой он замечательный. И однажды он проснется и поймет, что ему пятьдесят, и он один, и все эти женщины были просто картинками. А ты будешь жить. Настоящей жизнью. С настоящим человеком.
— Ты правда в это веришь?
— Я верю в тебя. А ты верь в себя. Это главное.
Настя отстранилась, вытерла слезы — те самые, которые она не заметила, как потекли.
— Я хочу чай, — сказала она.
— Пойдем. Я поставлю. С пирогами.
Они прошли на кухню, и Ольга Петровна включила чайник, и запах кипятка смешался с запахом пирогов, и Настя села на свой табурет, и в доме было тепло, и за окном начинался новый день.
— Мам, — сказала Настя, глядя в окно, на серое небо, на деревья, на крыши.
— Что?
— А если он правда изменится? Если он пойдет к психологу, если он поймет, почему он это делал, если он станет другим? И через год придет и скажет: я изменился. И я посмотрю на него и увижу другого человека. Что тогда?
Ольга Петровна поставила чашки на стол, села напротив.
— Тогда ты решишь. Сейчас ты решила одно. Через год ты можешь решить другое. И это нормально. Ты не обязана быть последовательной. Ты обязана быть честной с собой. Если через год ты посмотришь на него и поймешь, что все еще любишь, и поверишь, что он изменился, — это будет твой выбор. Но не сейчас. Сейчас ты сделала выбор, который нужен тебе сейчас.
— А если я ошибаюсь?
— Если ты ошибаешься, ты ошибаешься. Это не преступление. Ты имеешь право на ошибку. Но если ты останешься с ним сейчас, ты не ошибешься. Ты предашь себя. А это хуже любой ошибки.
Настя взяла чашку, отпила чай, и он обжег губы, но она не почувствовала. Она смотрела на мать, на ее седые волосы, на морщины, на руки, которые когда-то были молодыми, как у нее, и думала о том, что мать права. Не потому, что она умнее. А потому, что она прошла через это. И теперь она знает, что будет, если остаться. И знает, что будет, если уйти. И выбирает уйти, потому что остаться — значит стать ею.
— Мам, — сказала Настя.
— Да?
— Я хочу выучиться на дизайнера. Всегда хотела, но он говорил, что это несерьезно. Что надо что-то нормальное, с работой. Я послушалась. Поступила на экономический. Ненавижу. Каждый день ненавижу.
— Так брось. Переведись. Поменяй. Ты свободна.
— А если не получится?
— Получится. Ты же Настя. Ты ушла от мужа. Учебу поменять — это мелочи.
Настя улыбнулась, и в улыбке ее было что-то новое. Не боль. Не страх. Решимость.
— Да, — сказала она. — Мелочи.
Она допила чай, поставила чашку на стол, и в голове ее уже крутились мысли — о документах, о переводе, о новой жизни. Она не знала, как это будет. Она не знала, получится ли. Но она знала, что это ее жизнь. Ее выбор. Ее ошибки. Ее победы. И никто больше не будет говорить ей, что она должна делать. Никто не будет врать ей. Никто не будет заставлять ее проверять телефоны и создавать фейковые анкеты.
Она встала, подошла к окну, выглянула во двор. Внизу, у подъезда, никого не было. Леша ушел. Может, навсегда. Может, нет. Но сейчас его не было. И это было главным.
— Мам, — сказала она, не оборачиваясь.
— Что?
— А ты боишься старости?
— Боюсь. Но не так, как раньше. Раньше я боялась, что состарюсь одна. А теперь я боюсь, что состарюсь с тем, кто сделает меня несчастной.
— А если мы обе состаримся вместе? Две старухи?
— Это был бы лучший вариант, — улыбнулась Ольга Петровна. — Но я не хочу тебя задерживать. У тебя будет своя жизнь. Свой муж. Свои дети. Я просто буду рядом. Буду нянчить внуков. Жаловаться на здоровье. Просить, чтобы ты приезжала чаще.
— Я и так буду приезжать часто.
— Не надо часто. Надо, когда хочется. А когда хочется часто — значит, хорошо.
Настя повернулась, посмотрела на мать, и в глазах ее было что-то, чего Ольга Петровна не видела давно. Жизнь.
— Мам, — сказала Настя.
— Да?
— Я хочу сходить к психологу.
— Зачем?
— Чтобы понять, почему я выбрала его. Почему я терпела. Почему я верила. Чтобы не повторить это снова.
— Это умно, — кивнула Ольга Петровна. — Я бы тоже сходила. Но в моем возрасте уже поздно.
— Никогда не поздно.
— Может быть. Но я и так уже все поняла. Я выбрала его, потому что мой отец был таким же. Я искала в муже отца. А он искал в женщинах ту, которая будет терпеть. Мы нашли друг друга. И потеряли себя.
— А я?
— А ты искала в нем то, чего не получила от отца. Он ушел, когда тебе было десять. Ты хотела, чтобы мужчина не уходил. Чтобы оставался. Чтобы выбирал тебя. А он выбирал. Но не только тебя. И ты терпела, потому что боялась, что он уйдет, как отец.
Настя смотрела на мать, и каждое слово падало в нее, как семя в землю. Она чувствовала, как они прорастают, как меняют что-то внутри, как делают ее сильнее.
— Ты поэтому не ругала меня? Когда я выходила за него? Не запрещала?
— Я не имела права. Я думала: может, у нее получится. Может, он будет другим. Может, я ошибаюсь. Я хотела, чтобы ты была счастлива. Даже если для этого нужно было ошибиться.
— Я ошиблась.
— Мы все ошибаемся. Главное — не оставаться в ошибке.
Настя подошла к матери, обняла ее, и они стояли так, на кухне, где пахло пирогами и чаем, и за окном начинался новый день, и где-то в городе мужчина сидел в своей пустой квартире и смотрел на обручальное кольцо, которое Настя оставила на тумбочке, и думал о том, что он потерял. А здесь, на этой кухне, две женщины держали друг друга, и в этом объятии было больше силы, чем во всех сайтах знакомств, чем во всех обещаниях, чем во всех иллюзиях.
— Мам, — сказала Настя.
— Что?
— Я хочу, чтобы ты тоже сходила к психологу.
— Зачем? Я уже старая.
— Ты не старая. Ты уставшая. И ты заслуживаешь быть счастливой. Не только я.
— Я счастлива. У меня есть ты.
— Этого мало. Я хочу, чтобы у тебя была своя жизнь. Свои интересы. Свои радости. Чтобы ты не сидела дома и не ждала, когда я приеду. Чтобы ты жила.
Ольга Петровна посмотрела на дочь, и в глазах ее мелькнуло что-то, чего Настя не видела раньше. Нежность? Страх? Надежда?
— Может быть, — сказала мать. — Может быть, я тоже попробую.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Тогда я тоже обещаю. Не возвращаться к нему. Идти к психологу. Учиться на дизайнера. И стать счастливой.
— Это много обещаний на один день.
— Я выполню. Все.
— Я знаю. Ты всегда выполняла обещания. В отличие от некоторых.
Настя улыбнулась, и в улыбке ее было что-то новое. Не горечь. Не боль. Свобода.
Она посмотрела в окно, на небо, которое светлело, на облака, которые разгонял ветер, на город, который просыпался. И подумала: это начало. Не конец. Начало новой жизни. Ее жизни. Которую она выбрала сама.
И в этом выборе не было Леши. Не было его обещаний. Не было его лжи. Не было его сайтов знакомств. Была только она. И ее мать. И пироги на столе. И чай в чашке с золотым ободком.
И это было больше, чем она имела вчера.
И это было только начало.
Это конец?
Нет. Это не конец. Это только начало самого трудного.
Настя простояла у окна еще несколько минут, глядя, как двор наполняется утренним светом. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, и она вздрогнула, но это была не Леша. Это была соседка с собакой. Маленький пудель тявкнул, и его лай растворился в уличном шуме.
— Настя, — Ольга Петровна подошла сзади, положила руку на плечо. — Ты как?
— Не знаю, — честно ответила Настя. — Пусто.
— Пусто — это не страшно. Пустота — это место для нового.
— Ты уже говорила.
— Повторю еще раз. Пока ты не поверишь.
Настя повернулась к матери, и в глазах ее не было слез. Только усталость и что-то новое, чего она сама в себе не узнавала.
— Я пойду приму душ, — сказала она. — И потом… потом мне нужно будет вернуться к нему.
— Зачем? — голос Ольги Петровны стал жестким, напряженным. — Ты же все забрала.
— Не все. Документы. Студенческий. Я забыла их в столе. И… — она запнулась. — Мне нужно посмотреть ему в глаза. Еще раз. Сейчас, когда он не ждет. Когда он не стоит на коленях. Когда он не обещает.
— Зачем тебе это?
— Чтобы убедиться. Что я не ошиблась. Что он тот, кем я его увидела. Чтобы, когда начнутся сомнения, я вспомнила этот взгляд. Пустой. Равнодушный. Без меня.
Ольга Петровна хотела что-то сказать, но промолчала. Она смотрела на дочь и видела в ней ту силу, которую сама когда-то потеряла.
— Ты уверена?
— Уверена.
— Тогда поехали вместе. Я подожду внизу.
— Нет. Сама. Если я не смогу одна, значит, я еще не готова.
— А если он не пустит?
— Пустит. Ему нужно, чтобы я вернулась. Он будет делать все, чтобы я вернулась. Даже если это будет ложь.
Настя прошла в ванную, закрыла дверь, включила воду. Она стояла под душем, и горячая вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которых она больше не могла сдерживать. Она плакала не о Леше. Она плакала о себе. О той Насте, которая верила, надеялась, ждала. О той Насте, которая смотрела на него в загсе и думала, что это навсегда. О той Насте, которая каждую ночь проверяла его телефон и ненавидела себя за это.
Она выключила воду, вытерлась, посмотрела в зеркало. На нее смотрела чужая женщина. Бледная, с красными глазами, с мокрыми волосами. Но в глазах этой женщины было что-то, чего не было вчера. Не боль. Решимость.
— Ты сможешь, — сказала она своему отражению. — Ты уже сделала самое сложное. Остальное — просто слова.
Она оделась, вышла из ванной. Ольга Петровна стояла в коридоре с ключами в руке.
— Я вызвала такси, — сказала мать. — Не хочу, чтобы ты ехала на автобусе.
— Спасибо.
— Я подожду внизу. Если что — звони. Я поднимусь.
— Не надо. Я справлюсь.
Они вышли из квартиры, спустились по лестнице. У подъезда стояло такси. Настя села на заднее сиденье, назвала адрес. Ольга Петровна осталась на лавочке у подъезда, и Настя видела в зеркале заднего вида, как мать смотрит ей вслед, как крестит ее, как вытирает слезы.
Такси тронулось, и город поплыл за окном. Настя смотрела на знакомые улицы, на дома, на людей, которые шли по своим делам. Все они что-то решали, куда-то шли, что-то выбирали. И она тоже выбирала. Снова. В который раз. Но в этот раз — по-другому.
— Приехали, — сказал водитель, останавливаясь у ее дома. Того самого, где она прожила два года.
Настя вышла из машины, посмотрела на окна. На третьем этаже горел свет. Леша был дома. Она подошла к подъезду, открыла дверь ключом — тем самым, который вчера положила в почтовый ящик. Ключ все еще был там. Она взяла его, поднялась на третий этаж.
Дверь их квартиры была приоткрыта. Она толкнула ее, вошла. В коридоре пахло табаком и чем-то кислым. Настя прошла на кухню. Леша сидел за столом, сжимая в руке стакан. Перед ним стояла бутылка водки — наполовину пустая.
Он поднял на нее глаза, и Настя увидела в них то, что хотела увидеть. Не любовь. Не надежду. Не отчаяние. Пустоту. Ту самую пустоту, которая была внутри нее два года. Теперь она видела ее в его глазах.
— Настя, — сказал он, и голос его был пьяным, невнятным. — Ты вернулась. Я знал. Я знал, что ты вернешься.
— Я не вернулась, — сказала Настя, оставаясь в дверях. — Я пришла за документами.
Продолжение здесь:
Начало истории здесь:
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)