— Ты спишь?
Голос Насти прозвучал в темноте спальни тонко, почти бесплотно, и Леша не ответил. Она знала, что он не спит, — видела, как вздрагивают его ресницы, когда она повернулась к нему, как напряглись плечи, став жесткими, каменными. Он притворялся. Он всегда притворялся, когда не хотел говорить. Раньше это казалось ей милым, почти трогательным — взрослый мужчина, который делает вид, что спит, чтобы не спорить. Сейчас это бесило.
— Леша, я знаю, что ты не спишь, — повторила она, и голос ее окреп, набрал силу, которой она сама в себе не ожидала. — Повернись. Посмотри на меня.
Он не повернулся. Лежал на спине, уставившись в потолок, и Настя видела только его профиль — крупный нос, тяжелый подбородок, складку у рта, которая появлялась, когда он был недоволен. Тридцать лет. Взрослый мужчина. А ведет себя как подросток, которого поймали на лжи.
— Настя, ложись спать, — сказал он, и голос его был глухим, равнодушным. — Завтра рано вставать.
— Я не могу спать, — она села на кровати, подтянула колени к груди, обхватила их руками. В руке у нее был зажат телефон — тот самый, с которым она провозилась полчаса, пока он ходил в душ. На экране горел скриншот. Она смотрела на него уже в сотый раз, но никак не могла привыкнуть. — Леша, я видела.
— Что ты видела? — Он повернул голову, и в темноте блеснули его глаза — темные, холодные, ничего не выражающие.
— Твою анкету, — она выдохнула это слово, и оно повисло между ними, тяжелое, как камень. — На сайте. Ты оставил ноутбук открытым.
Он молчал. Секунду, две, три. Настя считала удары своего сердца — слишком частые, слишком громкие. Она ждала, что он скажет: это ошибка, это не он, это кто-то взломал. Она ждала любой лжи, лишь бы не молчал. Но он молчал, и это молчание было страшнее любых слов.
— Это просто сайт. — Сказал он наконец, и голос его был спокойным, будто речь шла о погоде. — Настя, не раздувай из мухи слона.
— Из мухи? — Она рассмеялась, но смех вышел нервным, истеричным. — Леша, ты зарегистрирован на сайте знакомств. У тебя анкета. Ты пишешь женщинам. Ты… — голос сорвался, и она замолчала, прикусила губу, чтобы не заплакать.
— Я никому не пишу, — он сел на кровати, и в темноте его фигура казалась огромной, давящей. — Это старый аккаунт. Я даже не помню, когда его создавал.
— Вчера, — она ткнула пальцем в экран телефона, хотя он не мог видеть. — Ты заходил туда вчера. И сегодня. Пока я плакала в ванной.
Он замолчал снова, и Настя почувствовала, как внутри нее разрастается что-то тяжелое, черное. Она знала это чувство — оно приходило каждый раз, когда она находила очередное доказательство его лжи. Сначала она злилась, потом кричала, потом плакала, а потом наступала пустота. Сейчас была пустота.
— Настя, — он потянулся к ней, но она отшатнулась, и его рука повисла в воздухе. — Это просто развлечение. Все мужики так делают. Скучно, сидишь на работе, листаешь. Это ничего не значит.
— Ничего не значит? — Она подняла на него глаза, и в них не было слез — только холод. — Ты сидишь на сайте знакомств, где люди ищут женщин для встреч, и говоришь, что это ничего не значит?
— Я ни с кем не встречаюсь, — он сказал это так уверенно, что на секунду Настя почти поверила. — Я тебя люблю. Ты моя жена. Я не собираюсь никого искать.
— Тогда зачем? — Она сжала телефон так, что побелели костяшки. — Зачем ты туда заходишь? Зачем ты ставишь лайки? Зачем ты пишешь?
— Я не пишу, — он покачал головой, и в голосе его появилась усталость, почти скука. — Настя, ты себя накручиваешь. Ты слишком много времени проводишь в интернете, читаешь всякие истории. Успокойся.
— Не говори мне, что я накручиваю, — она вскочила с кровати, и старый диван жалобно скрипнул. — Я не накручиваю. Я видела своими глазами. Ты ищешь женщин. Ты… — она запнулась, потому что следующее слово было слишком страшным, чтобы произносить его вслух.
— Что я? — он тоже встал, и в темноте они стояли друг напротив друга, разделенные расстоянием в один шаг, но Настя чувствовала между ними пропасть.
— Ты меня обманываешь, — выдохнула она. — Ты всегда меня обманываешь.
Он не ответил. Подошел к окну, отдернул занавеску. За окном был их двор — серый, унылый, с качелями, на которых никто не качался, с песочницей, заросшей бурьяном. Где-то лаяла собака, и где-то играла музыка, и Настя вдруг остро почувствовала, как ей тесно в этой маленькой однушке, в этом городе, в этой жизни, которую она сама себе выбрала.
— Леша, — она подошла к нему, встала рядом, и он не отстранился. — Скажи мне правду. Пожалуйста. Я заслужила правду.
Он повернулся к ней, и в свете уличного фонаря она увидела его лицо — усталое, с тенями под глазами, с той самой складкой у рта, которая делала его старше. Он смотрел на нее, и в глазах его было что-то, чего она не могла прочитать. Жалость? Раздражение? Скука?
— Правда? — Он усмехнулся, и эта усмешка была хуже любой лжи. — Хочешь правду? Мне скучно, Настя. Я сижу на работе, ты в институте, мы видимся по вечерам, и каждый вечер один, как другой. Я люблю тебя, но мне скучно. Это правда.
— И ты решил развлечься на сайте знакомств? — Она усмехнулась в ответ, и в этой усмешке была такая горечь, что он отвел взгляд.
— Я никого не ищу, — повторил он, но теперь это звучало неубедительно, даже для него самого. — Это просто… отвлечение.
— От меня? — Она шагнула к нему, и он не отступил. — Тебе нужно от меня отвлекаться?
— Настя, не начинай, — он провел рукой по лицу, и Настя заметила, как дрожат его пальцы. — Ты вечно всё усложняешь. Сидишь дома, смотришь на меня, ждешь чего-то. Я не могу дышать.
— Не можешь дышать? — Она отступила, будто он ударил ее. — Я тебе мешаю дышать?
— Я не то сказал, — он шагнул к ней, протянул руку, но она отшатнулась. — Настя, я люблю тебя. Я не хочу никого другого. Просто… дай мне немного свободы. Не души.
— Свободы? — Она рассмеялась, и в этом смехе было столько боли, что он поморщился. — Ты хочешь свободы изменять мне? Сидеть на сайтах знакомств, писать другим женщинам, встречаться с ними, пока я учусь или работаю? Это ты называешь свободой?
— Я ни с кем не встречаюсь, — он ударил кулаком по подоконнику, и Настя вздрогнула. — Сколько раз мне повторять? Это просто сайт. Просто картинки. Просто…
— Просто ложь, — закончила она за него. — Просто предательство. Просто ты делаешь мне больно, а потом говоришь, что я всё выдумала.
Она вышла из спальни, прошла на кухню, села на табуретку, которая вечно качалась, потому что одна ножка была короче. Включила свет — тусклую лампочку под потолком, которая давно требовала замены. Положила телефон на стол, и экран погас, и вместе с ним погасла надежда, что она ошиблась, что ей показалось.
Леша появился в дверях кухни. Он был босиком, в старых спортивных штанах, футболке, которая обтягивала его широкие плечи. Он выглядел растерянным, почти испуганным, и на секунду Настя увидела в нем того Лешу, за которого выходила замуж два года назад — молодого, уверенного, с горящими глазами и обещаниями на губах.
— Настя, давай поговорим спокойно, — он сел напротив, и табуретка под ним жалобно скрипнула. — Ты же умная девочка. Пойми, это ничего не значит. Это как… как смотреть футбол. Или играть в компьютерные игры. Просто развлечение.
— Ты сравниваешь сайт знакомств с футболом? — Она подняла на него глаза, и он не выдержал, отвел взгляд.
— Я сравниваю это с тем, что не имеет значения, — он понизил голос, почти шептал, и Настя знала этот его тон — так он говорил, когда хотел ее успокоить, когда хотел, чтобы она поверила. — Настя, я люблю тебя. Я выбрал тебя. Я женился на тебе. Разве это не главное?
— Ты выбрал меня, когда мне было восемнадцать, — она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то взрослое, тяжелое, не соответствующее ее возрасту. — Когда я была молоденькой, глупенькой, которая верила каждому твоему слову. А теперь? Теперь тебе скучно. Тебе нужны другие.
— Не говори так, — он накрыл ее руку своей, и она не отдернула, потому что сил уже не было. — Ты для меня всё. Я не хочу никого другого.
— Тогда удали анкету, — она посмотрела ему в глаза. — Прямо сейчас. При мне.
Он молчал. Секунду, две, три. Настя смотрела на его лицо и видела, как оно меняется — от растерянности к раздражению, от раздражения к чему-то такому, что она боялась назвать.
— Настя, не ставь ультиматумов, — сказал он, и голос его стал жестким. — Я не люблю, когда мне ставят условия.
— Я не ставлю условий, — она высвободила руку. — Я прошу тебя доказать, что я для тебя что-то значу. Удали анкету. Это так сложно?
— А ты удалишь свои подозрения? — Он усмехнулся, и эта усмешка обожгла ее, как кипяток. — Ты перестанешь проверять мой телефон, мой ноутбук, мою историю браузера? Ты мне поверишь?
— Я хочу верить, — она сказала это тихо, почти шепотом. — Я очень хочу верить, Леша. Но ты даешь мне мало поводов.
— Потому что ты ищешь поводы не верить, — он встал, и табуретка отлетела в сторону, грохнулась об пол. — Ты рыскаешь по моим вещам, ищешь доказательства, придумываешь проблемы. Я устал, Настя. Я устал доказывать тебе, что я тебя люблю.
— Доказывать? — Она тоже встала, и они стояли друг напротив друга, и кухня казалась слишком маленькой для двоих. — Ты никогда ничего не доказывал. Ты просто говорил. А делал всегда другое.
— Что я делал? — Он шагнул к ней, и она не отступила, хотя внутри всё сжалось от страха. — Что я такого сделал, Настя? Я работаю, я приношу деньги, я тебя содержу, я дал тебе фамилию, дом, всё, что ты хотела. А ты? Что ты мне дала?
— Я дала тебе свою жизнь, — она сказала это так тихо, что он едва расслышал. — Я дала тебе два года. Я дала тебе себя. А ты… ты дал мне сайт знакомств и обещания, которые никогда не выполнял.
— Хватит, — он ударил ладонью по столу, и чашки подпрыгнули, и одна из них, та, с трещиной, упала и разбилась. Осколки разлетелись по полу, и Настя смотрела на них, и думала о том, что так же разлетается ее жизнь на мелкие, острые куски.
— Посмотри на себя, — он указал на разбитую чашку. — Ты вечно всё ломаешь. Истерики, скандалы, слезы. Я не могу так жить.
— А как ты хочешь? — Она подняла на него глаза, и в них не было слез. Только холод. — С кем ты хочешь жить? С той, которую нашел на сайте? С Леной? Или с Оксаной? Или с Катей?
Он замер. Лицо его побелело, и Настя увидела, как дернулась щека.
— Откуда ты знаешь имена? — Спросил он, и голос его был чужим, каким-то сдавленным.
— Я создала анкету, — сказала она, и слова эти упали между ними, как приговор. — Фейковую. Я смотрела, кому ты ставишь лайки. Кому ты пишешь. Кому ты предлагаешь встретиться.
— Ты… — Он шагнул к ней, и в глазах его был гнев, и страх, и что-то еще, чего она не могла разобрать. — Ты следила за мной?
— Я искала правду, — она не отступила, хотя он стоял так близко, что чувствовалось его дыхание. — И я ее нашла. Ты встречался с Леной. Пять раз. Пока я была в институте. Ты писал ей, что не знаешь, как сказать мне. Ты говорил ей, что я слишком молодая, что я тебя не понимаю, что я…
— Хватит, — он схватил ее за плечи, и пальцы его впились в кожу, и Настя поморщилась от боли. — Хватит, ты слышишь?
— Отпусти, — сказала она, и голос ее был спокоен, хотя внутри всё кипело. — Отпусти меня, Леша.
Он отпустил. Отступил на шаг, провел рукой по лицу, и Настя увидела, как он дрожит. Большой, сильный, взрослый мужчина — и дрожит, как мальчишка, которого поймали на краже.
— Я не спал с ней, — сказал он, и в голосе его было что-то похожее на мольбу. — Мы просто встречались. Гуляли. Разговаривали. Я не…
— Ты не изменял? — она усмехнулась. — Ты встречался с другой женщиной за моей спиной, врал мне, прятал телефон, удалял сообщения, а потом говорил, что я накручиваю. Это не измена?
— Это не то, что ты думаешь, — он шагнул к ней, протянул руку, но она отступила, и его рука повисла в воздухе. — Мне просто нужно было… выговориться. Поговорить с кем-то. Ты вечно занята, у тебя институт, работа, ты устаешь, я не хотел тебя нагружать.
— Ты не хотел меня нагружать, поэтому нашел другую женщину, чтобы рассказывать ей о своих проблемах? — Настя покачала головой. — Ты меня обманываешь, Леша. Ты всегда меня обманывал. С самого начала.
— Что значит — с самого начала? — Он нахмурился.
— Я нашла твои старые сообщения, — она достала телефон, открыла галерею, показала ему скриншоты. — Ты общался с другими женщинами, когда мы только начинали встречаться. Ты обещал мне, что больше не будешь. Ты клялся. А потом… потом ты просто стал лучше прятать.
Он смотрел на экран, и лицо его менялось — от удивления к гневу, от гнева к отчаянию.
— Ты копалась в моем телефоне? — Спросил он, и голос его был глухим, как удар.
— Да, — она не стала отпираться. — Я копалась. Потому что ты не оставил мне выбора. Ты говоришь одно, а делаешь другое. Ты обещаешь, а потом обманываешь. Я хотела знать правду.
— И ты ее узнала, — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько злости, что Настя невольно отступила. — И что теперь? Что ты будешь делать с этой правдой?
— Не знаю, — честно сказала она. — Я не знаю.
Она вышла из кухни, прошла в спальню, села на край кровати. Леша не пошел за ней. Она слышала, как он ходит по кухне, как гремит посудой, как открывает холодильник. Потом наступила тишина.
Она смотрела на свои руки — молодые, но уже грубые от работы в цветочном магазине, от вечного мытья посуды, от уборки, от всего, что она делала, чтобы их дом был уютным. Она вспомнила, как два года назад стояла в загсе в белом платье, которое сшила на заказ, потому что на готовое не хватило денег. Леша смотрел на нее, и в глазах его была гордость. Она думала, что это любовь. Теперь она думала, что это была гордость от того, что ему досталась такая молоденькая, наивная, которую можно лепить, как пластилин.
Ей было двадцать. Ему — тридцать. Разница в десять лет тогда казалась ей признаком надежности. Он был взрослым, у него была работа, машина, перспективы. А она была девчонкой, которая только закончила школу и не знала, чего хочет от жизни. Он сказал: «Я хочу тебя. Выходи за меня». И она вышла. Не послушала мать, которая говорила: «Он старый, он тебя обманет, он тебе не пара». Она думала, что мать просто не понимает. Теперь она понимала, что мать понимала слишком хорошо.
— Настя, — Леша вошел в спальню, сел на край кровати, и она почувствовала его запах — табак, дешевый одеколон, что-то мужское, тяжелое. — Давай не будем ругаться. Я удалю анкету. Хочешь, прямо сейчас.
— Ты удалишь, — она усмехнулась, не глядя на него. — А потом создашь новую. Под другим именем.
— Не создам, — он взял ее за руку, и она не отдернула. — Я обещаю.
— Ты уже обещал, — она посмотрела на него, и в глазах ее была такая усталость, что он невольно отвел взгляд. — Ты обещал много раз. И каждый раз обманывал.
— На этот раз не обману, — он сжал ее руку, и пальцы его были горячими, почти обжигающими. — Я понял, что ты для меня важнее. Важнее всего.
— Важнее Лены? — Она подняла бровь. — Важнее Оксаны? Важнее Кати?
— Не было ничего, — он покачал головой. — Я ни с кем не спал. Мы просто разговаривали. Я был дураком. Но я люблю тебя. Только тебя.
— Ты говоришь это каждой, — она высвободила руку. — Я видела твои сообщения. Ты писал им то же, что пишешь мне. «Ты особенная», «Я никогда не встречал таких, как ты», «Ты изменила мою жизнь». Сколько раз ты это говорил? Десять? Двадцать?
— Настя, — он встал, и в голосе его появилась злость. — Ты хочешь, чтобы я стоял на коленях? Хочешь, чтобы я плакал? Я признаю, что был неправ. Я удалю анкету. Что еще тебе нужно?
— Мне нужно, чтобы ты сказал правду, — она посмотрела на него, и в глазах ее не было слез. — Всю правду. Не кусочками. Не так, как тебе удобно. Всю.
Он молчал. Стоял посреди спальни, и лицо его было напряжено, и Настя видела, как он борется с собой. Она знала эту борьбу — он всегда боролся, когда правда была слишком тяжелой, чтобы ее произнести.
— Я не знаю, что с тобой не так, — сказал он наконец, и голос его был тихим, почти неслышным. — Я не знаю, почему я это делаю. Мне нравится, когда меня хотят. Когда пишут, говорят комплименты. Это как… наркотик.
— И я перестала тебе это давать? — Настя усмехнулась. — Я перестала говорить тебе комплименты? Перестала хотеть?
— Нет, — он покачал головой. — Ты… ты всегда рядом. Ты всегда говоришь, что любишь. Ты всегда… ты всегда доступна. Понимаешь? Ты всегда здесь. А они — нет. Их нужно завоевывать. Это интересно.
— Я — скучно, — закончила Настя. — А они — интересно. Я поняла.
— Не так, — он шагнул к ней, и в глазах его была паника. — Ты не скучно. Ты… ты моя. А они — чужие. С ними я могу быть другим. Не мужем. Не начальником смены. Просто… мужчиной.
— А со мной ты не можешь быть мужчиной? — Она поднялась, и они стояли друг напротив друга, и между ними было расстояние в ладонь, но Настя чувствовала, что между ними уже целая жизнь.
— С тобой я должен быть ответственным, — он провел рукой по лицу, и Настя увидела, как он постарел за эту ночь. — Я должен платить за квартиру, думать о будущем, заботиться о тебе. А с ними… с ними я просто болтаю. Ничего не решаю. Просто… отдыхаю.
— Ты отдыхаешь с другими женщинами, — она усмехнулась, и в этой усмешке была такая горечь, что он поморщился. — А я работаю, учусь, стираю, готовлю, жду тебя вечером. И это ты называешь отдыхом?
— Я не это имел в виду, — он схватил ее за плечи, и Настя почувствовала, как дрожат его руки. — Настя, я люблю тебя. Я не хочу тебя терять. Я удалю всё. Я больше никогда. Дай мне шанс.
— Сколько шансов я тебе уже дала? — Она сбросила его руки. — Ты помнишь? Первый раз я нашла переписку через месяц после свадьбы. Ты сказал, что это случайность, что ты больше не будешь. Я поверила. Второй раз — через полгода. Ты сказал, что это был старый аккаунт, что ты забыл его удалить. Я поверила. Третий раз — через год. Ты сказал, что это друг пошутил, что он создал анкету без твоего ведома. Я поверила. А теперь — четвертый. И что ты скажешь теперь?
— Я скажу, что я дурак, — он опустил голову, и Настя увидела, как дрожат его плечи. — Я скажу, что я не заслуживаю тебя. Но я прошу. Еще один шанс.
— А если я не дам? — Она посмотрела на него, и в голосе ее не было злости, только усталость. — Если я скажу, что хочу развестись? Что тогда?
Он поднял голову, и в глазах его был страх. Настоящий, животный страх, который она видела впервые.
— Тогда я… — он запнулся, и голос его сорвался. — Тогда я не знаю, что я сделаю. Ты моя жизнь, Настя. Я не могу без тебя.
— Ты можешь, — она покачала головой. — У тебя есть Лена. И Оксана. И Катя. Ты без меня не пропадешь.
— Они — никто, — он шагнул к ней, упал на колени, и Настя невольно отступила. — Они просто картинки. Просто слова. А ты — моя жена. Ты — та, за кого я молился, когда был один. Не уходи.
Она смотрела на него — большого, сильного мужчину, который стоял на коленях в дешевой футболке, с мокрым лицом, и чувствовала, как внутри нее что-то сжимается. Жалость? Отвращение? Любовь? Она не знала.
— Встань, — сказала она. — Не унижайся.
— Я не унижаюсь, — он поднял на нее глаза, и в них было что-то детское, беззащитное. — Я прошу. Я прошу прощения. Я прошу дать мне шанс.
— Ты просил уже три раза, — она покачала головой. — Три раза я давала. И три раза ты врал.
— В этот раз не буду, — он схватил ее за руку, прижался губами к ее пальцам. — Клянусь. Я больше никогда. Я удалю всё. Я сменю номер. Я сделаю всё, что ты скажешь.
— Ты говорил это уже сто раз, — она высвободила руку, и в этом движении было столько силы, что он не посмел снова взять ее. — Слова, Леша. Только слова.
— Я докажу, — он встал, и теперь они снова были на одном уровне. — Я докажу делом. Дай мне неделю. Месяц. Я покажу тебе, что я могу быть другим.
— А если не покажешь? — Она посмотрела на него. — Если через месяц я снова найду в твоем телефоне новую анкету?
— Не найдешь, — он покачал головой. — Я не хочу тебя терять. Я понял.
— Ты понял, — она усмехнулась. — Ты понял это в первый раз. И во второй. И в третий. А теперь — в четвертый. Сколько раз нужно понять, чтобы измениться?
— Сколько потребуется, — он сказал это с такой искренностью, что Настя почти поверила. — Я люблю тебя. Я не умею быть другим. Но я научусь. Ради тебя.
Она молчала. Смотрела на него, на его лицо, мокрое от слез, на его руки, которые дрожали, и думала о том, что ей делать. Она вспоминала, как они познакомились, как он смотрел на нее в кафе, как она влюбилась в его взрослость, в его уверенность, в его обещания. Она вспоминала, как мать говорила: «Он старше тебя, он тебя обманет». Она вспоминала, как не слушала. Как верила. Как хотела верить. И сейчас, стоя перед ним, она чувствовала, как в ней борется та восемнадцатилетняя девочка, которая хотела сказки, и та двадцатилетняя женщина, которая знала, что сказки кончаются.
— Ложись спать, — сказала она наконец. — Завтра поговорим.
— Настя, — он шагнул к ней, но она подняла руку, и он замер.
— Завтра, — повторила она. — Я устала. Я хочу спать.
Он кивнул, повернулся, вышел из спальни. Настя слышала, как он прошел на кухню, как открыл холодильник, как налил себе воды. Потом наступила тишина.
Она легла на кровать, закрыла глаза, но не спала. Смотрела в потолок, на котором давно нужно было сделать ремонт, на трещину, которая тянулась от люстры к углу, и думала о том, что эта трещина похожа на ее жизнь — сначала маленькая, незаметная, а потом всё шире, глубже, пока не становится пропастью.
Она взяла телефон, открыла галерею, посмотрела на скриншоты — на сообщения Леши другим женщинам, на его лайки, на его обещания. Она перечитывала их в сотый раз, и каждое слово врезалось в память, как нож.
«Ты такая красивая», — писал он одной. «Я никогда не встречал таких, как ты», — писал другой. «Моя жена меня не понимает», — писал третьей. Настя смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри нее умирает что-то важное. Может быть, любовь. Может быть, надежда. Может быть, она сама.
Она закрыла глаза, и перед ней встала мать. Ольга Петровна сидела на кухне в своей хрущевке, пила чай с пирожками и говорила: «Не выходи за него, дочка. Он не для тебя. Он обманет, он сломает тебя». А она, Настя, смеялась и говорила: «Ты просто не понимаешь, мам. Он меня любит. А ты просто не веришь в любовь». Теперь она понимала, что мать верила. Просто верила в другую любовь — не в ту, которую ей продал Леша.
Она открыла глаза, посмотрела на дверь. За дверью было темно и тихо. Леша, наверное, спал на кухне, свернувшись на старом диване, который они купили на рынке за пять тысяч. Она знала, что завтра утром он проснется, сделает кофе, подойдет к ней и скажет: «Прости. Я люблю тебя. Дай мне шанс». И она не знала, что ответит. Потому что часть ее — та, которая еще помнила, как он смотрел на нее в загсе, — хотела верить. А другая часть — та, которая видела его сообщения другим женщинам, — знала, что верить нельзя.
Она сжала телефон в руке, и экран погас, и комната погрузилась в темноту. В этой темноте Настя чувствовала себя маленькой, потерянной, как в детстве, когда она заблудилась в незнакомом городе и не знала, куда идти. Тогда ее нашел милиционер, отвел к маме, и мама обняла ее и сказала: «Не бойся, я всегда найду тебя». А сейчас не было ни милиционера, ни мамы. Только она и ее выбор.
Она вспомнила, как мать говорила: «Если он обманул один раз, обманет и второй. Если он изменил один раз, изменит и второй. Мужчины не меняются, Настя. Они только становятся старше». Тогда она не верила. Теперь она не знала, верить ли.
Она повернулась на бок, свернулась калачиком, обхватила колени руками. Ей было двадцать лет, а казалось, что все пятьдесят. Она чувствовала себя старой, разбитой, использованной. Она думала о том, что отдала этому человеку два года своей жизни, свою молодость, свою веру, а он променял ее на сайт знакомств, на переписки, на лайки. Она думала о том, что могла бы учиться, строить карьеру, встречаться с молодыми парнями, которые не врут, не изменяют, не заставляют страдать. Но она выбрала его. Потому что поверила. Потому что хотела верить.
Она закрыла глаза, и слезы потекли по щекам, горячие, соленые, долгожданные. Она плакала тихо, чтобы он не услышал, плакала в подушку, в свои руки, в пустоту. Она плакала о своей любви, которая оказалась ложью, о своей вере, которая оказалась ошибкой, о своей молодости, которую она отдала человеку, который не умел ценить.
Она плакала, пока не уснула. Ей снилась мать. Мать сидела на кухне, пила чай с пирожками и говорила: «Возвращайся, дочка. Я жду». А Настя стояла на пороге, в белом платье, в фате, и не знала, войти или остаться там, где была.
Она проснулась от запаха кофе. Леша стоял в дверях спальни с чашкой в руке, и лицо его было спокойным, как ни в чем не бывало. Он улыбнулся, и в этой улыбке Настя увидела того Лешу, которого когда-то полюбила.
— Доброе утро, — сказал он, протягивая ей чашку. — Я принес тебе кофе. С молоком, как ты любишь.
Она села, взяла чашку, и пальцы ее дрожали. Она смотрела на кофе, на пенку, на которую он всегда клал щепотку корицы, и думала о том, что он помнит, как она любит кофе. Помнит, но не помнит, что обещал не врать.
— Спасибо, — сказала она, и голос ее был хриплым после слез.
— Настя, — он сел на край кровати, и кровать жалобно скрипнула. — Я хочу поговорить. Серьезно. Без скандалов.
— Говори, — она отпила кофе, и он обжег горло, но она не почувствовала.
— Я вчера всю ночь не спал, — он провел рукой по лицу, и Настя увидела, что он правда не спал — глаза красные, лицо бледное. — Я думал о нас. О том, что я делал. И я понял, что мне нужна помощь.
— Помощь? — Она подняла бровь.
— Я не могу сам остановиться, — он опустил голову. — Я пытался. Каждый раз, когда ты находила, я клялся, что больше не буду. И каждый раз все повторял. Я не знаю, почему. Это как… зависимость.
— Зависимость от измен? — Она усмехнулась, но в этой усмешке не было злости, только боль.
— От внимания, — он поднял голову, и в глазах его было что-то, чего она раньше не видела — страх перед самим собой. — Я не могу без него. Мне нужно, чтобы меня хотели. Чтобы писали. Чтобы говорили, какой я красивый, какой интересный. Я знаю, это глупо. Но я не могу.
— А я? — Настя поставила чашку на тумбочку. — Моего внимания тебе недостаточно?
— Ты моя жена, — он покачал головой. — Ты обязана меня хотеть. А они — нет. Они выбирают меня. Понимаешь? Выбирают. Это… это кайф.
— И ты готов разрушить наш брак ради этого кайфа? — Она посмотрела на него, и в глазах ее не было слез.
— Нет, — он схватил ее за руку. — Я не хочу разрушать. Я хочу лечиться. Я пойду к психологу. Я найду специалиста. Я сделаю всё, чтобы измениться.
— Ты серьезно? — она смотрела на него, и в голове крутилась тысяча мыслей. Она не знала, верить ли ему. Но в его глазах было что-то, чего она не видела раньше — не оправдание, не ложь, а что-то настоящее. Боль. И страх.
— Серьезно, — он кивнул. — Я вчера понял, что могу тебя потерять. И я испугался. По-настоящему испугался. Я не хочу быть один. Я не хочу жить без тебя.
— Тогда почему ты делал то, что делал? — Она высвободила руку. — Почему ты не думал об этом раньше?
— Потому что я дурак, — он провел рукой по волосам, и Настя заметила, что они стали длиннее, и что он давно не был у парикмахера. — Потому что я думал, что ты никуда не денешься. Что ты маленькая, наивная, что ты всегда будешь со мной, что бы я ни сделал. А вчера я понял, что ты можешь уйти. И я… я не выдержу.
— Ты не выдержишь, — она усмехнулась. — А я выдержу? Я выдержу твои измены, твою ложь, твои сайты знакомств? Я должна быть сильной, а ты — слабым?
— Я не прошу тебя быть сильной, — он покачал головой. — Я прошу тебя дать мне шанс стать лучше. Пойти к врачу. Разобраться в себе. Я не хочу быть таким, как сейчас. Я хочу быть тем, кто тебе нужен.
— А кто мне нужен? — она посмотрела на него. — Ты знаешь?
— Честный, — сказал он, и в голосе его была такая тоска, что Настя невольно поверила. — Надежный. Тот, кто не врет. Тот, кто любит только тебя.
— Ты можешь таким стать? — Она подняла бровь. — За десять лет разницы ты не научился, а теперь научишься?
— Научусь, — он кивнул. — Я боюсь тебя потерять. Я никогда так не боялся. Даже когда мама умирала, я не так боялся.
Настя замолчала. Она смотрела на него, и в голове ее крутились воспоминания. Она вспоминала, как он плакал на похоронах матери, как она держала его за руку, как он сказал: «У меня никого нет, кроме тебя». Тогда она поклялась, что никогда его не бросит. А теперь он сам делал всё, чтобы она ушла.
— Леша, — сказала она, и голос ее был тихим, но твердым. — Я не знаю, могу ли я тебе верить. Ты врал столько раз, что я перестала понимать, где правда, а где ложь.
— Я знаю, — он опустил голову. — Я знаю, что не заслуживаю твоего доверия. Но я прошу. Не уходи сейчас. Дай мне время. Месяц. Я пойду к психологу. Я буду отчитываться перед тобой. Я покажу тебе, что я могу измениться.
— А если не получится? — Она посмотрела на него. — Если через месяц я снова найду переписку?
— Тогда уходи, — он поднял голову, и в глазах его была такая решимость, что Настя невольно вздрогнула. — Тогда я пойму, что я тебя не достоин. Но сейчас… сейчас я прошу. Дай мне шанс. Последний.
Она молчала. Смотрела на него, на его лицо, на его руки, которые дрожали, на его глаза, в которых была мольба. И думала о том, что, может быть, он прав. Может быть, он действительно хочет измениться. Может быть, этот раз — последний. А может быть, она снова обманывает себя, как обманывала три раза до этого.
— Месяц, — сказала она наконец. — Один месяц. Ты ходишь к психологу. Ты не заходишь на сайты знакомств. Ты не общаешься с другими женщинами. Я проверяю твой телефон в любой момент.
— Хорошо, — он кивнул, и в глазах его вспыхнула надежда. — Всё, что скажешь.
— Если я найду хоть одно сообщение, хоть один лайк, хоть один вход на сайт, — она посмотрела на него, и в глазах ее была сталь, — я ухожу. Навсегда. И ты меня больше никогда не увидишь.
— Не найдешь, — он покачал головой. — Я покончил с этим. Навсегда.
Он потянулся к ней, чтобы обнять, но она отстранилась.
— Не сейчас, — сказала она. — Я не готова.
Он кивнул, встал, вышел из спальни. Настя осталась одна. Она сидела на кровати, смотрела на чашку с остывшим кофе и думала о том, что сделала. Она дала ему еще один шанс. Четвертый. Может быть, последний. А может быть, не последний. Она не знала. Она не знала, сможет ли она уйти, если он снова обманет. Она не знала, сможет ли она жить без него. Она не знала, сможет ли она жить с ним.
Она взяла телефон, открыла галерею, посмотрела на скриншоты. На сообщения, которые разбили ее сердце. На обещания, которые он давал другим женщинам. На ложь, которую он произносил, глядя ей в глаза. Она смотрела на это и чувствовала, как внутри нее что-то умирает. И что-то рождается.
Она удалила скриншоты. Все. Один за другим. И когда последний исчез с экрана, она почувствовала пустоту. Не облегчение. Не свободу. Пустоту. Такую огромную, что, казалось, она может заполнить собой весь мир.
Она встала, оделась, вышла на кухню. Леша сидел за столом, пил кофе, смотрел в окно. За окном был серый утренний город, и дым из труб поднимался в небо, и где-то гудели машины, и где-то начиналась новая жизнь.
— Я пойду к маме, — сказала Настя. — Сегодня. Мне нужно поговорить с ней.
— Хорошо, — он кивнул, не глядя на нее. — Я отвезу.
— Не надо, — она покачала головой. — Я сама.
Она надела куртку, взяла сумку, вышла из дома. На улице было холодно, и ветер дул в лицо, и она шла, кутаясь в старый шарф, который связала сама прошлой зимой. Она шла и думала о том, что скажет матери. Что она дала ему еще один шанс. Что она поверила в четвертый раз. Что она, может быть, дура. А может быть, просто хочет верить.
Она села в автобус, и автобус повез ее к матери. Она смотрела в окно, на улицы, на дома, на людей, которые спешили по своим делам, и думала о том, что каждый из них что-то выбирает. Кто-то выбирает веру. Кто-то — сомнение. Кто-то — любовь. Кто-то — ложь. А она выбирала жизнь. Свою. Непонятную, запутанную, но свою.
Она вышла на своей остановке, подошла к дому матери, поднялась на второй этаж. Дверь была открыта, и из кухни пахло пирогами.
— Мам, — позвала она, входя. — Это я.
Ольга Петровна вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Она посмотрела на дочь, и в глазах ее был страх, и любовь, и что-то еще, что Настя не могла прочитать.
— Что случилось? — Спросила мать. — Ты бледная. Ты не спала?
— Мам, — Настя подошла, обняла ее, прижалась к плечу. — Мам, я запуталась.
Ольга Петровна обняла ее в ответ, и они стояли так, в коридоре, где пахло пирогами и старыми коврами, и за окном шумел город, и где-то начиналась новая жизнь. А может быть, старая. Настя не знала.
Она не знала ничего. Только то, что она выбрала верить.
В последний раз. Или не в последний. Время покажет
Продолжение следует...
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)