— Документы? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то от того Леши, которого она знала. — Ты пришла за документами в восемь утра? Не ври. Ты пришла ко мне.
— Я пришла за документами, — повторила Настя. — Они в столе. В спальне. Я возьму их и уйду.
Он встал, и стул отлетел назад, ударился о стену. Настя не отступила.
— Ты не уйдешь, — он шагнул к ней, и она почувствовала запах перегара, тяжелый, удушающий. — Ты здесь. Ты пришла. Значит, ты хочешь остаться.
— Я хочу забрать свои документы.
— Сядь, — он указал на стул. — Поговори со мной.
— Мне не о чем с тобой говорить. Я все сказала.
— А я не все. Я хочу, чтобы ты знала. Я вчера не спал. Я сидел здесь и думал. О нас. О том, как все было. Я вспоминал, как мы познакомились. Как ты улыбалась. Как ты смотрела на меня. Ты смотрела на меня, как на бога. А теперь? Как ты смотришь на меня теперь?
— Как на чужого.
— Я не чужой. Я твой муж.
— Ты был моим мужем. Пока не начал врать.
— Я не врал. Я просто…
— Ты врал. Каждый день. Каждую минуту. Ты врал, когда говорил, что любишь. Ты врал, когда говорил, что занят на работе. Ты врал, когда говорил, что устал. Ты врал, когда смотрел мне в глаза. Ты стал ложью. Весь. От начала до конца.
Он ударил кулаком по столу, и бутылка покачнулась, и стакан упал, разбился. Осколки разлетелись по полу, и Настя смотрела на них, и думала о том, что это уже вторая разбитая чашка за два дня.
— Ты думаешь, что ты такая святая? — закричал он. — Ты думаешь, что ты идеальная? Ты ныла каждый день. Ты была недовольна всем. Ты не умела радоваться. Ты сидела дома и смотрела на меня, как на врага. Ты душила меня своей любовью. Я не мог дышать. Я не мог жить.
— Ты мог сказать. Ты мог прийти и сказать: мне тяжело, я устал, давай что-то изменим. Но ты не сказал. Ты пошел к другим. Ты выбрал ложь вместо разговора. Ты выбрал предательство вместо честности.
— А ты выбрала бы честность? Ты бы услышала? Ты бы поняла? Нет. Ты бы устроила истерику. Ты бы плакала. Ты бы обвиняла меня во всем. Как сейчас.
— Потому что ты виноват. Ты изменил. Ты предал. Ты разрушил нашу семью.
— Я? Я разрушил? А ты? Ты разрушила, когда перестала быть той, на ком я женился. Ты стала вечно недовольной, вечно уставшей, вечно ищущей проблемы. Я женился на веселой девчонке, которая смеялась, танцевала, радовалась жизни. А кто пришел на ее место? Эта… эта тень. Которая только и умеет, что плакать и проверять мой телефон.
— Это ты сделал меня такой. Ты и твоя ложь. Ты и твои измены. Ты и твои сайты знакомств.
— Нет. Ты сама себя сделала такой. Ты выбрала быть жертвой. Ты выбрала страдать. Ты могла уйти в первый раз. Но ты не ушла. Ты осталась. И оставалась, и оставалась, и каждый раз делала вид, что веришь. А на самом деле ты просто боялась. Боялась остаться одна. Боялась, что никто тебя больше не захочет. Боялась, что ты никому не нужна, кроме меня.
— Это неправда.
— Правда. Ты думаешь, я не знаю? Ты думаешь, я не видел, как ты смотрела на меня? С ужасом. С отвращением. Но ты оставалась. Потому что ты боялась, что без меня ты никто.
— Я не никто.
— А кто ты? Студентка без образования? Жена без мужа? Дочь, которая живет с матерью? Кто ты, Настя? Скажи мне. Кто ты без меня?
Она молчала. Смотрела на него, на его пьяное лицо, на его глаза, в которых не было ничего, кроме злости и пустоты. И в этой пустоте она увидела себя. Ту, какой она была два года. Жалкую. Испуганную. Сломленную.
— Я — Настя, — сказала она. — Я — человек, который ушел от тебя. Я — человек, который выбрал себя. И это больше, чем ты когда-либо мог мне дать.
— Ты нищая. У тебя ничего нет. Ты будешь жить с матерью в ее хрущевке. Ты будешь донашивать ее старые вещи. Ты будешь жалеть, что ушла.
— Может быть. Но я не буду просыпаться каждое утро и думать: с кем он сегодня? Я не буду проверять твой телефон. Я не буду плакать в ванной. Я не буду ненавидеть себя за то, что терплю.
— Ты будешь ненавидеть себя за то, что ушла.
— Нет. Я буду учиться жить без тебя. И однажды я пойму, что дышу. Полной грудью. Без этого кома в горле, который был два года. И я буду свободна.
Он усмехнулся, покачал головой, вернулся к столу, налил себе еще водки.
— Свободна, — повторил он. — Дура. Ты не понимаешь. Свобода — это когда есть выбор. А у тебя выбора нет. Ты будешь одна. Никому не нужная. Никем не любимая.
— Я люблю себя. Этого достаточно.
— Этого никогда не достаточно. Человек не может быть один. Человек должен быть с кем-то. Иначе он сходит с ума.
— Я лучше сойду с ума одна, чем буду сходить с ума с тобой.
Он выпил, залпом, не поморщившись. Поставил стакан на стол, посмотрел на Настю. В глазах его мелькнуло что-то, чего она не могла разобрать. Может быть, боль. Может быть, сожаление. Может быть, только казалось.
— Ты не вернешься? — спросил он, и голос его стал тихим, почти детским.
— Нет.
— Никогда?
— Никогда.
— А если я умру? Если я напьюсь и умру? Ты придешь на похороны?
— Приду. Скажу, что ты был хорошим человеком. Когда не врал.
— Я не врал тебе. Я просто… не мог быть только с тобой. Ты поймешь, когда вырастешь.
— Я выросла. Сегодня. Когда ушла.
Он покачал головой, отвернулся к окну. Настя смотрела на его спину, на его плечи, которые вздрагивали. Он плакал. Пьяный, злой, униженный — он плакал. И Настя смотрела на это и чувствовала не жалость. Только пустоту.
— Я заберу документы, — сказала она. — И уйду.
— Забирай, — сказал он, не оборачиваясь. — Все забирай. И ключи оставь.
— Ключи в почтовом ящике. Я уже оставила.
— Молодец. Все предусмотрела.
— Я всегда все предусматривала. Потому что знала, что однажды придется уходить.
Он ничего не сказал. Стоял у окна, и Настя видела его отражение в стекле — бледное, размытое, чужое. Она вышла из кухни, прошла в спальню. Здесь все было так же, как вчера. Неубранная кровать, ее подушка, на которой она плакала, его футболка на стуле. На тумбочке лежало обручальное кольцо. Она взяла его, посмотрела на свет. Простое, тонкое, без камней. Символ того, чего никогда не было.
Она открыла стол, достала свои документы — паспорт, студенческий, свидетельство о браке. Посмотрела на свидетельство. Их имена, их подписи, их надежды. Она сложила все в сумку, положила кольцо сверху. Кольцо она решила оставить у матери. На память. О том, что она не должна стать такой, как она.
Она вышла из спальни, прошла мимо кухни. Леша стоял в дверях, прислонившись к косяку. В руке у него был телефон.
— Настя, — сказал он. — Посмотри.
Он повернул телефон экраном к ней. На экране была открыта переписка. С Леной.
— Она пишет, — сказал он, и в голосе его было что-то новое. Не боль. Злорадство. — Спрашивает, как дела. Хочет встретиться. Что мне ей ответить?
Настя посмотрела на экран, на сообщения, которые когда-то разбили ей сердце. Теперь они не вызывали ничего. Ни боли, ни ревности, ни страха. Только отвращение.
— Отвечай что хочешь, — сказала она. — Ты всегда отвечал что хочешь. Без меня.
Он убрал телефон, усмехнулся.
— Значит, ты не ревнуешь? Не больно?
— Нет. Теперь нет.
— А что? Что ты чувствуешь?
— Ничего. И это самое страшное. Я смотрела на твою переписку и чувствовала боль. Каждый раз. А сейчас — ничего. Пусто. Как будто я умерла. Или ты умер. Или мы оба.
— Значит, все? Совсем все?
— Совсем.
Он кивнул, отступил на шаг, пропуская ее к двери. Настя прошла в коридор, открыла дверь. Обернулась. Леша стоял в проходе, и свет из кухни падал на его лицо, делая его старше, страшнее, чужим.
— Прощай, Леша, — сказала Настя.
— Прощай, — сказал он. — Настя.
Она вышла, закрыла дверь. Спустилась по лестнице, вышла во двор. Такси уже ждало — та же машина, тот же водитель. Она села на заднее сиденье, назвала адрес матери.
— Все в порядке? — Спросил водитель, глядя на нее в зеркало заднего вида.
— Все хорошо, — сказала Настя. — Теперь все хорошо.
Она достала телефон, посмотрела на экран. Сообщений не было. Она открыла приложение банка, проверила счет. Денег было мало. Но хватит, чтобы прожить месяц. Потом она найдет работу. Или переведется на дизайн. Или пойдет учиться на курсы. Что-нибудь придумает. Она всегда придумывала.
Она открыла браузер, нашла сайт с онлайн-консультациями психологов. Выбрала женщину. Специализация — созависимые отношения. Записалась на сегодня, на четыре часа. Денег хватит. На первое время.
Такси остановилось у дома матери. Настя вышла, расплатилась. Ольга Петровна стояла у подъезда, кутаясь в старую шаль. Увидев дочь, она шагнула навстречу, обняла.
— Ну? — Спросила мать.
— Забрала.
— Он что-то говорил?
— Говорил. Пил. Показывал переписку с Леной.
— И ты?
— А я ничего. Я посмотрела и ничего не почувствовала.
— Это хорошо. Это значит, что ты отпустила.
— Не знаю. Может быть. Или просто устала.
— Усталость пройдет. А свобода останется.
Они поднялись в квартиру. Настя прошла на кухню, села на свой табурет. Ольга Петровна поставила чайник, достала чашки.
— Мам, — сказала Настя. — Я записалась к психологу. На сегодня.
— Молодец.
— И еще. Я хочу забрать документы из института. Перевестись на дизайн. Я уже посмотрела, там есть бюджетные места. Если повезет.
— Повезет.
— А если нет?
— Если нет — найдешь работу. Будешь учиться на вечернем. Я помогу.
— Ты и так помогаешь.
— Я и буду помогать. Я же мать. Это моя работа.
Настя улыбнулась, и в улыбке ее было что-то, чего Ольга Петровна не видела давно. Тепло.
— Мам, — сказала Настя. — А ты не хочешь тоже… ну, не к психологу, но… может, запишешься на какие-нибудь курсы? Или в клуб по интересам? Чтобы не сидеть дома?
— Куда мне? Я старая.
— Ты не старая. Тебе пятьдесят. Это не старость.
— А что?
— Это середина. Или даже начало. Ты можешь делать что хочешь. Никто тебе не указ. Ты свободна.
Ольга Петровна посмотрела на дочь, и в глазах ее мелькнуло что-то, чего Настя не видела никогда. Не страх. Надежду.
— Может быть, — сказала мать. — Может быть, я тоже попробую.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Тогда я тоже обещаю. Не возвращаться к нему. Ходить к психологу. Учиться на дизайнера. Найти работу. И стать счастливой.
— Это много обещаний на один день.
— Я выполню. Все.
— Я знаю. Ты всегда выполняла обещания. В отличие от некоторых.
Настя взяла чашку, отпила чай. Вкус корицы и яблок напомнил ей детство. То время, когда она не знала, что такое предательство. Когда верила, что любовь — это навсегда. Когда смотрела на мать и думала: я буду другой. Я не буду такой, как она. И вот она сидит на ее кухне, пьет чай из ее чашек, и понимает, что стала другой. Не такой, как мать. А такой, какой хотела быть. Сильной. Свободной. Живой.
Она посмотрела в окно, на серое небо, на котором пробивалось солнце. Тучи расходились, и лучи падали на двор, на деревья, на лавочку, на которой они с подружками мечтали о любви. И Настя подумала: может быть, любовь придет. Может быть, она уже пришла и ушла. Может быть, ее еще не было. Но теперь она знала одно: она не будет искать любовь на сайтах знакомств. Не будет проверять чужие телефоны. Не будет плакать в ванной, пока кто-то пишет другим женщинам. Она будет жить. Свою жизнь. Которую выбрала сама.
— Мам, — сказала Настя.
— Что?
— А ты веришь, что у меня все будет хорошо?
— Верю.
— Почему?
— Потому что ты ушла. Потому что ты выбрала себя. Потому что ты — моя дочь. А мы, бабы из этого рода, умеем выживать. И умеем быть счастливыми. Просто не сразу.
— А когда?
— Когда перестанем бояться.
— Я боюсь.
— Я знаю. Но ты все равно делаешь. Это и есть смелость. Не когда не страшно. А когда страшно, но ты идешь.
Настя посмотрела на мать, и в глазах ее были слезы, но она не плакала. Она улыбалась.
— Я пойду, — сказала Настя. — К психологу. Сегодня.
— Я провожу.
— Не надо. Я сама. Мне нужно привыкать быть одной.
— Тогда я буду ждать. С пирогами.
— С яблочными?
— С яблочными. С корицей. Как ты любишь.
Настя встала, подошла к матери, обняла ее. И они стояли так, на кухне, где пахло чаем и пирогами, и за окном светило солнце, и где-то в городе мужчина допивал водку и смотрел на пустую тумбочку, на которой больше не было кольца. А здесь, в этой маленькой квартире, начиналась новая жизнь. Не легкая. Не простая. Но своя.
— Мам, — сказала Настя, не разжимая объятий.
— Что?
— Я люблю тебя.
— Я знаю. И я тебя люблю. Больше всего на свете.
— Больше, чем пироги?
— Больше, чем пироги. Даже с корицей.
Настя рассмеялась, и в этом смехе было что-то новое. Не истерика. Не боль. Настоящий смех. Тот, который она забыла за два года.
— Я пойду, — сказала она.
— Иди. И не бойся.
Настя оделась, взяла сумку, вышла из квартиры. Спустилась по лестнице, вышла во двор. Солнце уже поднялось выше, и лучи его падали на лицо, согревали. Она подняла голову, посмотрела на небо. Оно было чистым, голубым, без единого облака.
Она достала телефон, открыла переписку с Лешей. Последнее сообщение было от вчера: «Настя, я люблю тебя. Я буду ждать». Она посмотрела на эти слова и не почувствовала ничего. Ни боли, ни надежды, ни сожаления. Только спокойствие.
Она нажала «заблокировать». Потом удалила переписку. Потом удалила его номер из контактов. Потом закрыла приложение и убрала телефон в карман.
Она пошла по улице, и каждый шаг давался ей легко, как будто она сбросила тяжелый груз, который тащила два года. Она шла и не знала, что будет дальше. Но она знала, что это ее путь. Ее выбор. Ее жизнь.
Она дошла до остановки, села в автобус, который вез ее к психологу. В автобусе было много людей, и все они куда-то ехали, что-то решали, чего-то ждали. Настя смотрела на них и думала: кто из них счастлив? Кто из них свободен? Кто из них знает, что будет завтра?
Она вышла на своей остановке, прошла к дому, где был кабинет психолога. Поднялась на третий этаж, позвонила. Дверь открыла женщина лет сорока, с добрыми глазами и спокойной улыбкой.
— Анастасия? — Спросила она.
— Да.
— Проходите. Я вас жду.
Настя вошла, и дверь за ней закрылась. В кабинете пахло лавандой и чем-то уютным, домашним. Женщина предложила сесть на диван, сама села напротив в кресло.
— Рассказывайте, — сказала она. — Что привело Вас ко мне?
Настя посмотрела на нее, и в глазах ее не было слез. Только спокойствие.
— Я ушла от мужа, — сказала она. — Вчера. И я не знаю, кто я теперь.
— А кем вы были?
— Его женой. Два года. И все это время я была только его женой. Я не помню, кем была до него. Я не знаю, кем стану после.
— А кем Вы хотите стать?
— Собой. Просто собой. Настей.
— И кто же эта Настя?
— Я не знаю. Поэтому я здесь.
Женщина улыбнулась, и в улыбке ее было что-то, что заставило Настю поверить. Не в чудо. В себя.
— Тогда давайте знакомиться, — сказала психолог. — Я — Елена Викторовна. А вы — Настя. И у нас есть время. Сколько понадобится.
Настя улыбнулась в ответ, и в улыбке ее было что-то новое. Не боль. Не страх. Надежда.
Она начала рассказывать. О Леше, о сайте знакомств, о Лене, Оксане и Кате, о своей матери, о разбитой чашке, о чемодане, о пустоте. Она говорила, и каждое слово падало в тишину кабинета, и воздух становился легче, и она чувствовала, как внутри нее что-то меняется. Не сразу. Не быстро. Но меняется.
Час пролетел незаметно. Елена Викторовна задавала вопросы, и Настя отвечала, и иногда ей казалось, что она говорит о ком-то другом, о чужой женщине, которая жила чужую жизнь. Но это была ее жизнь. И она говорила о ней, чтобы отпустить.
— Наше время подходит к концу, — сказала Елена Викторовна. — Как вы себя чувствуете?
— Легче, — сказала Настя. — Намного легче.
— Это только начало. Мы будем встречаться раз в неделю. Будем разбирать то, что произошло. И то, что будет происходить. Вы готовы?
— Готова.
— Тогда до следующей встречи. И помните: вы не одна. У Вас есть Вы. И это самое главное.
Настя встала, поблагодарила, вышла. На улице уже был день, яркий, солнечный, полный звуков и запахов. Она достала телефон, набрала номер матери.
— Мам, я закончила.
— Как все прошло?
— Хорошо. Я приду домой. Ты говорила, что пироги будут.
— Будут. Я уже поставила.
— Я скоро.
Настя убрала телефон, пошла к остановке. Она шла по улице, и люди шли мимо, и машины ехали, и город жил своей жизнью. А она жила своей. Только начинала. Но уже знала, что это начало правильное.
Она села в автобус, посмотрела в окно. Город проплывал мимо, знакомый и чужой одновременно. Она думала о том, что завтра пойдет в институт, заберет документы, начнет перевод. Что послезавтра найдет работу, хоть какую-нибудь, чтобы не сидеть на шее у матери. Что через неделю придет к психологу снова. Что через месяц, может быть, перестанет вздрагивать от каждого сообщения. Что через год, может быть, посмотрит на себя в зеркало и узнает.
Она вышла на своей остановке, подошла к дому матери, поднялась на второй этаж. Дверь была открыта, и из кухни пахло пирогами.
— Мам, я пришла.
— Проходи. Я сейчас.
Настя прошла на кухню, села на свой табурет. На столе стояли пироги, чашки, чайник. Ольга Петровна вошла с полотенцем в руках.
— Ну? — Спросила она. — Рассказывай.
— Расскажу, — сказала Настя. — Но сначала давай есть пироги. Я голодная.
Она отломила кусок, положила в рот. Вкус детства, вкус дома, вкус свободы. Она жевала и чувствовала, как внутри нее разрастается что-то теплое, живое. Не пустота. Надежда.
— Мам, — сказала Настя.
— Что?
— Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня я счастлива.
— Это главное.
— Да. Это главное.
Она посмотрела в окно, на солнце, которое садилось за крыши, на небо, которое розовело, на город, который жил своей жизнью. И подумала: это не конец. Это начало. Настоящее. Ее.
Она улыбнулась и откусила еще кусок пирога.
Это не конец. Это начало.
Это конец?
Нет. Это не конец.
Прошло три месяца.
Настя сидела в аудитории на четвертом этаже старого здания художественного училища и смотрела на лист ватмана, на котором только начинал проступать рисунок. Рядом сидела Ленка, однокурсница, с которой они познакомились в первый же день — высокая, громкая, с вечно растрепанными волосами и вечной сигаретой в зубах. Ленка рисовала быстро, зло, будто выплевывала что-то на бумагу. Настя — медленно, боясь ошибиться, боясь сделать лишнее движение.
— Смотри, — сказала Ленка, отодвигаясь от своего мольберта. — У тебя рука зажата. Ты боишься.
— Не боюсь.
— Боишься. Ты всегда боишься. Я смотрю на тебя три месяца, и ты всегда боишься. Лишний штрих сделать боишься. Смеяться громко боишься. На мужчин смотреть боишься.
— Не боюсь я на мужчин смотреть.
— Боишься. Я видела, как ты отодвинулась от того парня с параллельного потока, когда он подсел к тебе в столовой.
— Он мне не понравился.
— А кто тебе нравится? Ты вообще кого-нибудь видела за эти три месяца? Кроме своей мамы и своих эскизов?
— Мне никто не нужен.
— Вот это и есть страх.
Настя отложила карандаш, посмотрела на Ленку. Та смотрела на нее в упор, безжалостно, но в глазах ее было не осуждение — забота.
— Я не боюсь мужчин, — сказала Настя. — Я просто… я еще не готова.
— А когда будешь готова? Через год? Через десять? Ты же молодая, красивая. Тебе двадцать лет. А ты ведешь себя как старуха, которую муж бросил.
— Это я бросила мужа.
— Да? А выглядит так, будто он тебя бросил. Ты ходишь, как тень. Ты не улыбаешься. Ты не смотришь по сторонам. Ты пришла в училище, чтобы спрятаться от жизни, а не чтобы жить.
Настя хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что Ленка была права. Она пришла в училище, чтобы спрятаться. Чтобы забыть. Чтобы начать новую жизнь, но начать ее так, чтобы в ней не было ничего, что напоминало бы о старой. Ни мужчин, ни свиданий, ни надежд. Только рисование. Только мать. Только психолог раз в неделю.
— Я не готова, — повторила Настя. — Мне нужно время.
— Сколько? Сколько можно ждать? Ты ходишь к психологу три месяца. Что ты там делаешь?
— Работаю над собой.
— А результат? Ты чувствуешь результат?
Настя замолчала. Она чувствовала. Она чувствовала, как по ночам все еще просыпается и тянется к телефону, чтобы проверить, нет ли сообщений. Она чувствовала, как вздрагивает, когда в автобусе кто-то садится рядом и пахнет тем же одеколоном. Она чувствовала, как внутри все сжимается, когда она видит в новостях сайты знакомств. Но она не говорила об этом. Даже психологу.
— Я работаю, — сказала Настя. — Это не быстро.
— Это не быстро, если ты копаешься в прошлом. А если ты смотришь вперед — это быстро.
— Ты психолог?
— Я реалист. Я смотрю на тебя и вижу, что ты застряла. Ты ушла от мужа, но ты не ушла от того, что он с тобой сделал. Ты все еще носишь его в себе. Все эти «нельзя», «не верь», «не доверяй». Ты построила стену, и сидишь за ней, и говоришь: я свободна. А ты не свободна. Ты в тюрьме. Просто тюрьма эта — твоя голова.
Настя встала, начала собирать вещи. Руки дрожали, и Ленка видела это, но не остановила.
— Ты обиделась? — спросила Ленка.
— Нет. Я просто… мне нужно подумать.
— Думай. Но помни: я сказала это не потому, что хочу тебя обидеть. Я сказала это, потому что ты мне нравишься. Потому что я вижу, как ты талантлива. Как ты можешь рисовать. Как ты можешь жить. Но ты не даешь себе.
— Я даю.
— Не даешь. Ты запрещаешь. Ты запрещаешь себе радоваться, запрещаешь себе влюбляться, запрещаешь себе ошибаться. Ты хочешь быть идеальной. Идеальной студенткой, идеальной дочерью, идеальной женщиной, которую никто не сможет обмануть. Но так не бывает. Идеальных нет. Есть живые. А живые ошибаются. Живые страдают. Живые снова любят, даже если больно.
— А если мне снова сделают больно?
— Значит, будет больно. Ты что, думала, что боль бывает только один раз? Что ты застрахована от боли, потому что однажды уже пострадала? Нет. Боль будет. Всегда. Вопрос не в том, чтобы ее избежать. Вопрос в том, чтобы не переставать жить из-за страха перед ней.
Продолжение следует...
Начало истории здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)