Тщетность силы – лишь эхо слабости. Истинное же господство принадлежит тому, кто плетет паутину страха в душах, а не в кулаках.
Автор не имеет цели оскорбить кого-либо или унизить, текст несет только развлекательный характер
Эльвира Армагедонновна, чья грация могла бы заставить балетную приму вырвать себе волосы из зависти, а чьи силы с недавних пор напоминали скорее могучие течения самого бытия, нежели банальное колдовство (ну, в этом районе, по крайней мере), восседала в своей любимой кресле-качалке. Этот предмет мебели, повидавший на своем веку не одну апокалиптическую грозу (или, скорее, приступ экзистенциального нездоровья), тихонько скрипел, словно уставший от жизни старец. Эльвира, налив очередную порцию эликсира из корней мандрагоры и утренней росы, собранной на кладбище (потому что утренний чай в ее случае должен был, знаете ли, иметь какую-то… интригу), задумчиво смотрела на танцующие по комнате тени.
- Тщетность… — прошептала она, и слово это, подобно пыльце с крыльев ночной бабочки, только что сбежавшей из лаборатории и теперь ищущей смысл жизни, разлетелось по комнате. Оседая на старинных фолиантах, истертых до дыр книгах по экзистенциализму и, на всякий случай, на фотографиях её бывших, оно приобрело особый, мрачный смысл. - Вот она, великая истина, к которой так долго шла. Ведьма я, могущественная, прямо-таки грозная! Но что мне с того, когда сосед Иван Петрович, бухгалтер с пузиком и склонностью к резким движениям (которые он ошибочно принимал за силу), может вырвать у меня из рук любимую метлу, если я случайно задену его видавший виды «Форд-фокус»?
Эта мысль, как едкий дым от сгоревшего тоста, разъедала душу Эльвиры. Физическая сила! Чушь собачья! Первобытное, примитивное, совершенно недостойное её изощренного, как китайская головоломка, ума. Природа, эта неблагодарная мать, которая, видимо, на курсы креативности ходила по выходным, посмела наградить мужчин кулаками, а женщин – изящными пальчиками, способными разве что изящно наводить порчу на колготки и вышивать крестиком портрет Льва Толстого. Что ж, придется обойти природу. И даже, пожалуй, обставить её, как нерадивого студента, который списывает с учебника, но при этом умудряется сделать ошибки в простейших примерах.
И тогда, в зените своих философских прозрений (а также, как подозревала Эльвира, после третьей дозы мандрагоры, которая, кажется, научилась подмигивать ей из чашки), Эльвира Армагедонновна открыла для себя истинное искусство. Искусство, перед которым меркла любая мистическая сила, любое заклинание, любой удар физической мощи (даже если он был бы нанесен с применением молота Тора). Это было искусство психологического насилия. Коварного, элегантного, с тонким привкусом экзистенциального ужаса.
Первой ее жертвой стал, конечно же, Иван Петрович. Он, как всегда, вернулся с работы, злой, как черт, которому забыли принести его любимую сковородку, и припарковал свой «Форд-фокус» так, что он занимал три парковочных места, включая место для машины Эльвиры, где, к слову, гордо стоял лишь её горшок с ядовитым плющом, который, как она утверждала, содержал в себе ДНК Вельзевула.
Эльвира, облачившись в свой лучший черный бархатный халат, расшитый пауками и паутиной (одно из тех творений, которые заставляют задуматься о смысле жизни, а также о гигиене), вышла на балкон. Иван Петрович, с кряком, достойным молодого медведя, вылез из своей стальной коробки и направился к своему подъезду, готовясь к битве с лестничной клеткой.
- Иван Петрович! — нежно, но с оттенком ледяной меланхолии, позвала она. Голос её звучал так, будто она оплакивала каждую потерянную звезду на небе.
Иван Петрович замер, как замороженный кролик, пойманный в свете фар. Повернулся. Его лицо, обычно напоминающее смятую бумажку, на которой читали приговор, приняло настороженное выражение.
- Что там еще? — пробурчал он, готовясь к очередному скандалу, ведь жизнь без скандалов для него, как пирог без начинки.
- Ах, Иван Петрович, — вздохнула Эльвира, печально качая головой. Эта печаль была столь искренней, что даже воробьи начали всхлипывать. - Я вот смотрю на вас… после столь долгого дня… усталого, наверное… и думаю… Ведь так жалко вас, ей-богу. Вы ведь так стараетесь. Паркуетесь… вот так вот… чтобы показать всем, какой вы сильный, какой вы… важный. Как будто мир – это огромный зоопарк, а вы – самый главный орел, который может сделать с ним всё, что захочет.
Иван Петрович моргнул. Это было совершенно не входило в его планы, на которых была помечена «Очередная Разборка с Ведьмой».
- Я… я что? — осторожно спросил он, чувствуя, как его привычная агрессия начинает таять, как снег под жаркими лучами солнечного абсурда.
- Ах, не притворяйтесь, шалун — промурлыкала Эльвира, и в её голосе зазвучала тихая, но отчетливая нотка жалости, столь же тонкая, как нить, на которой висела вселенная. - Я же вижу, как вы страдаете. Эта ваша… потребность доказывать. Каждый день. Другим. Себе. Я понимаю, это тяжело. Очень тяжело, когда мир вокруг не видит тебя таким, какой ты есть на самом деле. Когда приходится кричать, чтобы тебя услышали… даже если крик этот – всего лишь неуклюжая парковка, которая говорит: 'Я здесь! И я могу! И я… я боюсь!'
Иван Петрович стоял, как вкопанный. Его пузико, обычно гордо выпирающее, словно сообщая миру о своем существовании, как будто сжалось, втягиваясь внутрь, словно испуганный хомяк.
- Но знайте, — продолжала Эльвира, и её глаза, цвета опавших листьев, висевших на ветре, смотрели прямо в душу, выискивая там самые тёмные уголки. - Иногда… иногда самая большая сила – это тишина. Это спокойствие. Это когда ты знаешь, кто ты есть, и тебе не нужно никому ничего доказывать. Вы ведь… хотите быть таким, Иван Петрович? Внутренне сильным? Не просто крикливым, а… тихим героем, который своим присутствием меняет мир? А не только тем, кто занимает три парковочных места?
Он ничего не ответил. Лицо его, обычно багровое от гнева, напоминающее переспелый помидор, побледнело, как лицо призрака, только что увидевшего свой банковский счёт. Он попятился, будто боялся, что его сейчас завернут в бархатный халат и отправят на принудительное просветление, где будут заставлять его медитировать на тему смысла жизни и парковки.
- Все хорошо, милый мой Иван Петрович, — сладким, как перебродивший мёд, голосом произнесла Эльвира. - Идите. Отдохните. Подумайте. Может быть, завтра вы сможете припарковаться… только на одном месте. Это уже будет прорыв. Возможно, даже начало новой эры. Для вас, по крайней мере.
Иван Петрович, не поднимая глаз, шмыгнул в подъезд, оставив после себя лишь лёгкий, едва уловимый аромат страха, смешанный с запахом бензина и недоумения.
Эльвира Армагедонновна улыбнулась. Этот чувственный, лёгкий аромат страха, повисший в воздухе, был для неё слаще самого редкого зелья, собранного в полнолуние на вершине самой высокой горы. Он говорил ей: «Смотри, природа, я тебя сделала! Я не ору, не дерусь. Я просто… вижу. И говорю. И от этого вы, сильные мужчины, ломаетесь, как хрупкие веточки, хотя только что были титанами».
С тех пор жизнь в подъезде Эльвиры Армагедонновны изменилась. Иван Петрович стал парковать машину идеально, словно измеряя его лазерным нивелиром. Соседка, агрессивная тётка с вечно недовольным лицом, которая раньше могла поссориться даже с собственным отражением, вдруг начала улыбаться и предлагать Эльвире пирожки, которые, по слухам, были начинены не только капустой, но и легким чувством вины. Даже местный хулиган, обычно устраивающий музыкальные вечера до утра, состоящие из криков и битья стёкол, стал вдруг тих, как мышка, встретившись с Эльвирой взглядом. Он теперь предпочитал устраивать свои перформансы в другом районе, где ещё не успели рассекретить искусство Эльвиры.
Но порой, в полночь, когда луна висела над городом, как бледный глаз, наблюдающий за всем с безразличным цинизмом, Эльвира чувствовала, что не только психологически доминирует. Иногда, когда она смотрела в мрачные окна соседних домов, ей казалось, что тени там не просто тени. Что они шевелятся. Что они наблюдают. И что, возможно, в их безмолвном взгляде таится эхо чего-то древнего, чего-то, что она, даже самой изощрённой психологией, не может до конца понять. Или, что хуже, чего-то, что начинает понимать её.
А может, это была просто тщетность бытия, напоминающая о себе в пятнадцать минут третьего ночи, когда даже мухи ищут смысл жизни и находят его в старой вазе с засохшими цветами. Или, быть может, это была та самая мистика, которая, даже проигнорированная, всегда находит способ напомнить о себе, как непрошенная родня на свадьбе. И Эльвира Армагедонновна, наслаждаясь драгоценным ароматом страха, которым она так искусно пропитывала окружающий мир, чувствовала, что её философское путешествие только начинается. И самое интересное, пожалуй, ещё впереди. Возможно, в следующем квартале она откроет, как заставить врагов добровольно сдавать ей свои автомобили. Или, на худой конец, приносить ей элитный шоколад.
Ибо величайшая победа — это не уничтожение врага, но его преображение. Превращение его грубой плоти в тончайшие нити страха, что потом сплетаются в узор твоей власти. Но когда ты наслаждаешься этим ароматом, помни: ты лишь нащупала дверь, за которой ждет нечто древнее, что, возможно, училось этому искусству еще до того, как были созданы первые мухоморы, и теперь оно стоит на пороге, готовое научить тебя.
Сердечное спасибо за вашу подписку, драгоценный лайк и вдохновляющий комментарий! Ваша поддержка – бесценный дар, топливо нашего вдохновения и творчества!