Продолжение истории
Пять лет — это не так много. Особенно если за тобой тянется тень прошлого, которая, как будто в старых валенках, следует по пятам, источая запах тлена, ладана и злобы.
Я стояла на кухне, раздражённо помешивая ложкой суп. Он никак не хотел закипать, словно вода чувствовала, что я «не такая», и нарочно сопротивлялась.
— Ну давай же, — проворчала я над кастрюлей. — Хоть в кулинарии-то будь обычной.
Васька, мой рыжеватый сфинкс с упрямым характером декабриста, мрачно наблюдал с холодильника.
— Мяу, — громко сказал он.
Это переводилось как «Опять твои нервы всё портят. Давай уже тунца».
— Молчи, предатель, — сказала я. — Твой бывший хозяин тоже тебя сдал, ты бы не мяукал...
Бывший муж.
Он ушел, хлопнув дверью, полгода назад. Последний его монолог врезался в память, как заклинание:
— Аня, я измотан. Твои ночные вздрагивания, разговоры с ветром на балконе, постоянная настороженность — все это меня утомляет. Мне кажется, будто за тобой кто-то следит. Я не могу постоянно жить в напряжении, не понимая, что происходит.
Я тогда ответила что-то умное, вроде:
— Как можно не слышать, что мир шепчет тебе прямо в ухо?
Он посмотрел на меня как на сумасшедшую. Впрочем, я и сама иногда так на себя смотрю.
Дверной звонок вернул меня к реальности, вырвав из воспоминаний. На пороге стояла соседка Нина Семёновна с пирогом. Она была не просто соседкой, а явлением. Ей было около шестидесяти, и в прошлом она работала учительницей литературы. Нина Семёновна видела в каждом жильце возможность для духовного роста и источник сплетен высшего класса.
— Анечка, родная! Я тут пирог с вишней ... Вижу, свет у тебя до трёх ночи горел. Опять не спится? — Она уже просочилась в прихожую, на ходу снимая тапочки.
— Я доделывала работу, Нина Семёновна, — привычно солгала я, беря горячую форму с пирогом.
— Работу, — протянула она, внимательно глядя на меня. Её пронзительный взгляд всегда заставлял меня чувствовать себя уязвимой. — У тебя под глазами не просто усталость. Там... что-то другое. Я чувствую это.
Я замерла. Чувствуя, что сейчас будет что-то неприятное.
— Какая история? — пробормотала я, провожая её на кухню.
— Не знаю. Но ты последние полгода... как-то изменилась. Тихо, но ощутимо. Звенишь, словно стеклянный колокольчик на ветру. Моя матушка, светлая ей память, тоже так звенела перед тем, как... — тут она замолчала, загадочно наливая себе мой чай без разрешения.
— Перед тем как что? — не удержалась я.
— Прежде чем ты начнёшь видеть… ну, вещи, которые не все замечают, — Нина Семёновна отломила кусочек пирога. — Признавайся: что тебе приснилось? Или кто появился?
Я была ошеломлена. От Нины Семёновны я могла ожидать чего угодно: советов по тому как быстрее найти мужа, жалоб на коммунальные платежи, сплетен о соседке с пятого этажа. Но только не этого.
— Я... не понимаю, о чём вы.
— Да ладно тебе, — отмахнулась она. — Я с первого дня, как ты к своему усатому переехала, за тебя переживаю. В тебе какая-то особенная тишина. Не пустая, а... густая. Как кисель. И сейчас в этой тишине что-то забурлило. Я старая, мне уже нечего бояться, я любопытная. Рассказывай.
И, к своему удивлению, я всё-таки рассказала. Не всё, конечно. Вкратце упомянула странную бабушку мужа из деревни, её слова о «чёрных» и «беленьких», тот ночной кошмар. Это звучало как бред сумасшедшей.
Нина Семёновна слушала, не перебивая, и ела пирог. Когда я закончила рассказ, она вытерла губы салфеткой и ответила:
— Логично.
— Что логично?! — взвилась я.
— Всё. Бабка твоя, видать, из практикующих. Старой школы. Они, эти деревенские ведуньи, мир на чёрное и белое делят. Чёрные — те, кто силу берут, заставляют, гнут. Белые... Ну, в их понимании белые — это или слабаки, или святые. А ты, значит, в её систему не вписалась. Ты не брала силу. Ты... — она прищурилась, — ты её слушала. И это её бесило больше всего. Потому что это неподконтрольно. Дичок. Лесное.
Я ошарашенно смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова.
— Нина Семёновна, откуда вы...
— Читала книги, — отрезала она. — И людей видела. А теперь вот что скажи мне: что там у тебя «забулькало»? Подробностей хочу!
Я вздохнула и рассказала про сон с прапрабабкой Агафьей и про лист папоротника на подушке.
Нина Семёновна свистнула от изумления. Звук получился как у футбольного болельщика, который решил поддержать любимую команду.
— Я не хочу брать на себя ответственность! — вырвалось у меня. — Хочу спать спокойно и чтобы все шло своим чередом.
— Не получится, — спокойно сказала соседка. — Раз уж разбудила, придется с этим жить. Или ты сойдешь с ума. Второе не советую — это скучно. — Поздравляю. Тебе не просто видение пришло. Это... как бы сказать... руководство рода дало тебе знак. «Память» — это серьёзно. Это не просто гадание на кофейной гуще. Это ответственность, которой нельзя отказаться!
Она допила чай и поднялась.
— Пора мне идти. Котов кормить нужно. И совет тебе: начни с малого. Не пытайся поймать «шёпот веков». Просто послушай один голос. Спроси о чём-то простом. Например... — она посмотрела на пирог, — спроси у него, удался ли он.
— Вы издеваетесь?
— Ни капли. Всё живое связано. И пирог тоже. Он сделан из ягод, муки, солнца и дождя. У него тоже есть своя история. Тренируйся. Если что — я за стеной. И, Ань, — она повернулась у двери, — «беленькая» — не приговор. Это, возможно, дар. Просто неудобный, как моя подагра.
Она ушла, оставив меня наедине с пирогом, взглядом кота и полными мыслями о переменах.
Я посмотрела на пирог. Он был вишнёвый, румяный, с нежным ароматом ванили.
— Ну что, — вырвалось у меня. — Хороший ты?
Тишина. Только холодильник тихо загудел. Я хотела махнуть рукой. Но тут... Это был не звук. Это было ощущение. Тёплое и мягкое, как сам пирог. В голове мелькнули образы: жаркое лето, вишнёвый сад, пчела на ярко-красном цветке, мука, перемолотая на старой мельнице. И ещё одно чувство — забота. Забота рук, которые замешивали тесто. «Чтобы одинокой соседке было вкусно и хорошо».
Я отшатнулась от стола. Сердце бешено колотилось.
— Васька... Ты это чувствуешь?
Кот спрыгнул с холодильника, подошёл ко мне, ткнулся мордой в ладонь и замурлыкал.
Его урчание было словно одобрительным: «Наконец-то. Я тут один всё чувствую и тебе подсказываю, а ты даже не замечаешь».
Вот так и началось моё обучение: с пирога от Нины Семёновны, который стал началом чего-то настоящего. Я начала задавать вопросы. Сначала предметам: старому креслу, которое «помнило» моего деда и пахло его трубкой, сломанной брошке, в которой звучал сдержанный смех моей матери. Потом деревьям в парке, реке...
Мир не закричал, он заговорил. Тихо, образно, через ощущения. Я осознала, что Нина Семёновна права: я не обладаю магическими способностями. Я — переводчик. Перевожу с языка земли, вещей и памяти на язык смутных предчувствий.
Однажды я решилась задать вопрос той самой фотографии прапрабабушки Агафьи. Ответ ошеломил меня. Это была не просто история, а целый поток событий: любовь, потеря, побег, спасение семьи от пожара благодаря «шепоту» земли... и осознание.
То самое осознание: «Мы не чёрные. Мы слушающие. И в этом наша сила и наш крест».
Два месяца спустя.
Я сидела на кухне с Ниной Семёновной, пила чай. Васька дремал у меня на коленях.
— Как твои уроки тишины? — поинтересовалась она.
— Шумно, — честно ответила я. — Очень шумно внутри. Но... спокойно. Я больше не боюсь своей «белизны». Это не слабость. Это другой способ быть сильной.
— Умница, — кивнула соседка. — А знаешь, что самое смешное?
— Что?
— С первого дня я почувствовала в тебе не просто «тишину». Я увидела учителя для себя, старой. Всю жизнь я собирала факты, истории. А ты... ты даёшь им голос. Поэтому мы с тобой — команда. Я — архив. Ты — живая библиотека.
Она замолчала, а потом продолжила без своей обычной иронии.
— И если эта твоя красноярская бабка ещё что-то про «проклятие» заикнётся... ты скажи, что у тебя теперь не только предки за спиной. Ещё и соседка с пирогом и злым языком. Это, между прочим, страшная сила.
Я рассмеялась. Впервые за долгое время — легко и свободно.
Где-то там, за тысячи километров, в глуши Красноярского леса, старая женщина, быть может, уловила этот смех. Её костлявые пальцы сжались в бессильной злобе. Она думала, что пробудила тень. Но пробудила тишину. И эта тишина, обретя голос, оказалась гораздо страшнее любого её зловещего шёпота. Потому что тишину нельзя заклясть, запретить или проклясть. Её можно только услышать.
Я слушала и пила чай. Осознавала, что мой необычный, иногда неудобный дар — это не наказание. Это мой дом. Место, где наконец можно быть собой, не притворяясь.
Дорогие читатели, пожалуйста, ставьте палец вверх, если вам понравился рассказ, мне как автору, важно понимать, что моё творчество нравиться читателям и это очень мотивирует. С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️
🎀Не настаиваю, но вдруг захотите порадовать автора. Оставляю на всякий случай ссылочку и номер карты: 2200 7019 2291 1919.