— Чего ты боишься, дочка?
— Завтрашнего дня. Когда я проснусь и пойму, что его нет рядом.
— А ты не думай о завтрашнем дне. Думай о сейчас. Сейчас ты здесь. Сейчас ты ешь пирог. Сейчас ты пьешь чай. Сейчас ты со мной. Завтра будет завтра. А сегодня — сегодня ты свободна.
Настя посмотрела на мать, и в глазах ее было что-то, чего не было раньше. Спокойствие.
— Я свободна, — повторила она.
— Да. И это страшно. Потому что свобода — это ответственность. Ты сама за себя. Никто не скажет, что делать. Никто не решит за тебя. Но и никто не сделает тебе больно. Если ты сама себе не сделаешь.
— А я сделаю?
— Не знаю. Это твой выбор. Ты можешь сидеть и жалеть себя. А можешь встать и начать новую жизнь. Я выбирала жалеть. Долго. Потратила на это годы. Не советую.
— А ты начала новую жизнь?
— Я начала. Поздно. Но начала. Я выучилась на бухгалтера, когда мне было сорок. Пошла работать. Перестала ждать его звонков. Перестала думать, с кем он сейчас. Просто жила. День за днем. И однажды поняла, что мне хорошо. Не потому, что я одна. А потому, что я есть.
— Ты сильная.
— Я слабая. Просто научилась притворяться. А потом привыкла. А потом стало правдой.
Настя допила чай, поставила чашку на стол, посмотрела на мать.
— Я останусь у тебя? На ночь?
— Конечно. Твоя комната ждет. Я там ничего не меняла. Все как при тебе.
— Я знаю. Я поэтому и хочу там спать.
Она встала, подошла к матери, обняла ее, и они стояли так, на кухне, где пахло пирогами и чаем, и за окном уже совсем стемнело, и фонари светили в окна, и где-то в городе плакала женщина, которая осталась, и где-то плакала женщина, которая ушла. А здесь, на этой кухне, было тихо и спокойно, и две женщины, мать и дочь, держали друг друга, и в этом объятии было больше любви, чем во всех обещаниях, которые когда-либо давали мужчины.
— Мам.
— Что?
— А он позвонит?
— Кто?
— Леша.
— Позвонит. Обязательно.
— И что мне делать?
— А ты хочешь что-то делать?
— Не знаю.
— Тогда ничего не делай. Пусть звонит. Пусть пишет. Ты не обязана отвечать. Ты не обязана слушать. Ты не обязана верить. Ты вообще никому ничего не обязана. Кроме себя.
— А если я возьму трубку?
— Возьмешь. И услышишь те же слова. «Я люблю тебя. Я изменюсь. Дай мне шанс». И поверишь. Потому что ты хочешь верить. А потом снова найдешь анкету. И снова будешь плакать. И снова придешь ко мне. И я снова скажу тебе то же, что говорю сейчас. И так будет, пока ты сама не решишь: хватит.
— Я решила.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Боюсь, что не выдержу. Что возьму трубку и скажу: приезжай.
— Не скажешь.
— Почему ты так уверена?
— Потому что ты моя дочь. А мы, бабы из этого рода, умеем уходить. Просто не сразу. Но если уж ушли — не возвращаемся.
Настя улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от матери — та же твердость, та же уверенность, которую она не замечала в себе раньше.
— Пойду спать, — сказала она.
— Иди. Я посуду помою.
— Оставь. Я утром.
— Нет. Я сейчас. Мне надо подвигаться. А то не усну.
Настя пошла в свою комнату, открыла дверь, и комната встретила ее знакомым запахом — пыль, старые обои, что-то детское, далекое. Она села на кровать, на ту самую, на которой спала в школе, когда боялась экзаменов, когда впервые поцеловалась, когда плакала из-за двойки. Кровать была узкая, но родная.
Она легла, укрылась старым одеялом, которое мать отказывалась менять, потому что оно было теплое, и закрыла глаза. В голове крутились мысли, но они были уже не такими острыми, как утром. Они были тупыми, тяжелыми, но с ними можно было жить.
Она достала телефон, посмотрела на экран. Сообщений не было. Леша не писал. Может, он понял. Может, он ждал. Может, он уже спал. Она открыла его страницу в соцсетях, посмотрела на его фотографии — улыбающийся, счастливый, с ней, без нее. Она смотрела на них и чувствовала не боль, а пустоту. Ту самую, о которой говорила мать. Пустоту, которую нужно было чем-то заполнить. Но не им. Не его обещаниями. Не его ложью. Чем-то другим. Своим.
Она закрыла приложение, удалила его из телефона. Потом открыла браузер, зашла на сайт знакомств, где у Леши была анкета. Посмотрела на его страницу в последний раз. Фотография, имя, возраст. Он искал женщину. Теперь он ее нашел. Свободу. От нее.
Она удалила свою фейковую анкету. Ту, которую создала, чтобы следить за ним. И когда анкета исчезла, она почувствовала, как с плеч упал груз. Она больше не была сыщиком. Не была надзирателем. Не была женой, которая проверяет мужа. Она была просто Настей. Двадцать лет. Студентка. Женщина, которая только начала учиться жить.
Она положила телефон на тумбочку, повернулась на бок, закрыла глаза. За стеной слышались шаги матери — она мыла посуду, гремела чашками, включала воду. Эти звуки были успокаивающими, домашними. Настя слушала их, и дыхание ее становилось ровным, и мысли уходили, и боль утихала.
Она вспомнила, как мать сказала: «Побудь Настей. Познакомься с собой». И она подумала: а какая она, Настя? Она не знала. Два года она была женой. До этого — девушкой. Еще раньше — дочерью. А кем она была сама по себе? Она не помнила. Может, ее и не было. Может, она появится сейчас, когда освободилось место.
Она улыбнулась в темноте, и улыбка была странной, незнакомой, но не чужой. Своей.
— Настя, — сказала она себе. — Здравствуй.
И в ответ тишина. Но тишина была не пустой. Она была полной. Полной возможностей.
Она уснула. И спала без снов. Впервые за долгое время.
***
Настя проснулась от того, что кто-то смотрит на нее. Она открыла глаза и увидела мать, которая стояла в дверях с чашкой чая и смотрела на нее странным взглядом — то ли испуганным, то ли растерянным.
— Что? — спросила Настя, садясь на кровати. — Что случилось?
— Он здесь, — сказала Ольга Петровна, и голос ее был каким-то чужим, сдавленным.
— Кто?
— Леша. Стоит под дверью. Уже час.
Настя посмотрела на часы. Было восемь утра. Она спала четыре часа.
— Как под дверью?
— В подъезде. Я вышла мусор вынести, а он сидит на лестнице. Не стучит. Не звонит. Просто сидит.
— И что он хочет?
— Говорит, хочет с тобой поговорить. Я сказала, что ты спишь. Он сказал, что подождет.
Настя провела рукой по лицу, пытаясь проснуться. Голова была тяжелой, мысли путались. Она вспомнила вчерашний вечер, чемодан, разбитую чашку, удаленную переписку. И вот он снова здесь. Как всегда.
— Не пускай его, — сказала Настя.
— Я и не пускаю. Но он не уходит. Сидит уже час. Соседи смотрят, шепчутся.
— А мне какое дело до соседей?
— Мне тоже. Но он не уйдет. Ты же его знаешь. Он будет сидеть, пока не добьется своего.
Настя встала, подошла к окну, выглянула во двор. Внизу, у подъезда, никого не было. Только старушка с собачкой и машина, которая припарковалась у тротуара. Леша сидел на лестнице, за дверью. Она не видела его, но чувствовала. Как будто между ними была невидимая нить, которая натянулась и никак не хотела рваться.
— Скажи ему, что я не хочу его видеть.
— Сказала. Он сказал, что будет ждать, пока ты не захочешь.
— Это шантаж.
— Это он. Ты же знаешь, какой он. Всегда добивается своего. Помнишь, как он за тобой ухаживал? Стоял под окнами, пел песни, пока соседи не начинали возмущаться. Ты тогда сказала: «Он такой настойчивый, это так романтично». А теперь?
— Теперь это не романтика. Это манипуляция.
— Я знаю. Но что делать?
Настя молчала. Она смотрела в окно, на серое утро, на двор, в котором прошло ее детство, и думала о том, что Леша не изменился. Он всегда был таким. Настойчивым. Упрямым. Не умеющим проигрывать. Когда-то это казалось ей проявлением любви. Теперь она понимала, что это был способ контроля. Он не уступал, не отступал, не давал ей пространства. Он всегда был рядом, всегда давил, всегда напоминал, что он есть. И сейчас, сидя на лестнице, он делал то же самое. Он не давал ей уйти. Даже когда она ушла.
— Я сама с ним поговорю, — сказала Настя.
— Не надо. Ты же вчера решила. Не оглядываться.
— Я не оглядываюсь. Я смотрю вперед. А он сидит на лестнице и мешает мне смотреть.
— Он будет сидеть, пока ты не выйдешь. И когда выйдешь, он начнет говорить. А когда начнет говорить, ты начнешь слушать. А когда начнешь слушать, ты поверишь. Это всегда так.
— Не всегда.
— Всегда. Три раза было. Будет и четвертый.
— Четвертый уже был. Я ушла.
— Ты ушла из его квартиры. Но ты не ушла от него. Он здесь. Ты думаешь о нем. Ты смотришь в окно и ждешь, что он сделает. Ты уже внутри, Настя. Ты снова внутри.
Настя повернулась к матери, и в глазах ее было что-то, чего Ольга Петровна не видела раньше. Не растерянность. Злость.
— Я не внутри, — сказала Настя. — Я просто хочу, чтобы он ушел. Чтобы оставил меня в покое.
— А ты скажи ему это. Сама. В глаза. И посмотри, что он сделает. Если он уйдет — значит, он уважает твой выбор. Если не уйдет — значит, он уважает только свой.
— Ты хочешь, чтобы я вышла?
— Я хочу, чтобы ты перестала прятаться. Ты ушла от него. Теперь уйди от его манипуляций. Если ты будешь сидеть здесь и ждать, когда он устанет сидеть на лестнице, ты не уйдешь. Ты останешься в его игре. Выходи. Скажи ему. Поставь точку.
— А если я не смогу?
— Сможешь. Ты сильная. Ты вчера собрала вещи и ушла. Это самое сложное. Остальное — просто слова.
Настя глубоко вздохнула, надела халат, поправила волосы. В зеркале она увидела свое лицо — бледное, с тенями под глазами, с распухшими губами. Она выглядела так, будто плакала всю ночь. Но она не плакала. Она спала. Впервые за долгое время.
— Хорошо, — сказала она. — Я выйду.
— Хочешь, я буду рядом?
— Нет. Сама.
Она вышла в коридор, открыла дверь. Леша сидел на ступеньке, обхватив колени руками. Он был в той же футболке, что и вчера, небритый, с красными глазами. Увидев Настю, он вскочил, и на лице его мелькнуло что-то похожее на надежду.
— Настя, — сказал он, и голос его был хриплым, будто он не пил всю ночь. — Я знал, что ты выйдешь.
— Ты зря пришел, — сказала она, и голос ее был спокойным, почти равнодушным. — Я не хочу тебя видеть.
— Настя, я не могу без тебя. Я всю ночь не спал. Я ходил по квартире, смотрел на твои вещи. Ты все забрала. Даже зубную щетку.
— Да. Я все забрала.
— Кроме кольца.
— Кольцо осталось там. Оно не мое.
— Оно твое. Я дал его тебе.
— Ты дал его мне, когда обещал любить и быть честным. Ты не сдержал обещания.
— Я сдержу. Я изменюсь. Я уже записался к психологу. Сегодня в три. Вот, смотри.
Он достал из кармана телефон, показал ей экран. Настя увидела подтверждение записи — психолог, время, адрес. Она посмотрела на это и почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Но только на секунду.
— Хорошо, — сказала она. — Сходи. Тебе это нужно.
— Я схожу. Но я хочу, чтобы ты знала. Я делаю это для нас.
— Не для нас. Для себя. Ты делаешь это, потому что ты потерял контроль. Потому что я ушла. Если бы я осталась, ты бы не пошел к психологу. Ты бы просто обещал, как всегда.
— Это неправда. Я хочу измениться.
— Может быть. Но я не обязана ждать, пока ты изменишься. Я ждала два года. Хватит.
— Дай мне месяц. Один месяц. Я докажу.
— Ты уже доказывал. Три раза. Каждый раз я верила. Каждый раз ты обманывал. Четвертого раза не будет.
— Настя, я люблю тебя.
— Ты не любишь. Ты привык. Это разные вещи.
Он шагнул к ней, и она не отступила, хотя внутри все сжалось.
— Ты не можешь так просто взять и уйти. Мы женаты. У нас была жизнь. Планы. Мы хотели детей.
— Ты хотел детей? Тогда зачем ты искал других женщин? Зачем ты гулял с Леной, пока я была в институте? Зачем ты врал мне каждый день?
— Я не врал. Я просто… не говорил всего.
— Это и есть ложь. Ты не говорил, потому что знал: если скажешь, я уйду. Ты хотел иметь и меня, и их. Ты хотел, чтобы я ждала дома, пока ты развлекаешься. И ты думал, что я никуда не денусь. Думал, что я маленькая, глупая, что ты меня купил кольцом и квартирой.
— Это не так. Я никогда так не думал.
— Думал. Я видела твои сообщения. Ты писал им, что я слишком молодая, что я тебя не понимаю, что я истеричка. Ты обсуждал меня с чужими женщинами. Ты выносил наш брак на сайт знакомств.
Он опустил голову, и плечи его поникли.
— Я был дураком.
— Ты был дураком, когда сделал это в первый раз. Во второй раз ты уже был не дурак. Ты был лжец. В третий — предатель. А в четвертый — ты стал тем, кого я больше не хочу знать.
— Настя, не говори так.
— Я говорю так, потому что это правда. Я устала врать себе. Я устала верить. Я устала ждать, когда ты станешь тем, кем притворялся, когда мы поженились. Того Леши нет. Может, его никогда и не было. Был только этот — который сидит на сайтах знакомств, пишет другим женщинам, а жене говорит, что она накручивает.
— Я все удалил. Все анкеты. Все переписки. Все номера. Я покончил с этим.
— Ты покончишь с этим, когда поймешь, почему ты это делал. А не когда я уйду. Сейчас ты просто испугался. Испугался, что останешься один. Что некому будет готовить ужин, стирать рубашки, ждать тебя с работы. Ты не меня испугался потерять. Ты испугался потерять свою привычную жизнь.
Продолжение следует...
Начало истории здесь:
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)