От автора: Если вы впервые читаете этот рассказ, лучше начать с самого начала истории. Многие события, персонажи и детали берут своё начало в первой части, и без неё некоторые моменты могут быть непонятны. Это вторая серия цикла о странствиях священника Иоанна. Начать читать цикл можно здесь:
Дарья стояла перед кособоким зеркалом, прибитым к стене так, будто его вешали с закрытыми глазами, и разглядывала себя с тем выражением, с каким обычно разглядывают чужую удачу.
Венок сидел идеально. Трава свежая, цветы как будто только что сорваны, ни один лепесток не примят, не пожух, не потемнел. Он будто не на голову был надет, а вырос там, где ему положено. Дарья провела пальцами по волосам, осторожно, почти с благоговением.
— Вот тебе и «плохая баба», — сказала она своему отражению. — Гляди-ка… плохим такое не даётся.
Отражение, как водится, не спорило.
Дом у неё был под стать хозяйке — низкий, перекошенный, с крышей, которая давно держалась на честном слове и привычке. Во дворе — ни цветочка, ни лавочки, только старая коза да забор, который больше обозначал границу, чем действительно её держал.
Село её терпело. Не любило, не жаловало, но терпело. Говорили про неё много: что злая, что жадная, что язык как нож, что чужую беду может обсудить с таким удовольствием, будто сама её заказала. Дарья всё это знала. И не соглашалась.
— Завидуют, — буркнула она, снова поправляя венок. — Вот и всё.
Снаружи было лето — настоящее, плотное, с гулом насекомых, с горячей землёй и запахом травы. Соседи уже с утра суетились, тащили что-то, ругались, смеялись. У кого песни, у кого скандал — всё как положено.
Дарья же стояла у зеркала и чувствовала, как внутри у неё растёт что-то новое. Не радость. Уверенность. Она обернулась к двери, потом к окну, будто проверяя — не видит ли кто.
— А если… — протянула она.
Во дворе коза лениво жевала что-то, что уже давно не было травой. Дарья вышла, прищурилась на солнце и, не долго думая, сняла венок.
— Ну-ка…
Коза посмотрела на неё с тем самым выражением, с каким смотрят на человека, от которого ничего хорошего не ждут.
— Стой, — сказала Дарья.
Коза не стояла. Дарья грубо поймала её за рог, повозилась, надела венок ей на голову.
— Вот так, — удовлетворённо сказала она, отступая.
Коза замерла. На секунду. Потом фыркнула. И в этот момент во дворе что-то изменилось. Не сразу заметно. Но изменилось. Коза вдруг выпрямилась. Повернула голову. И с видом, полным глубокой сосредоточенности, сделала СВОЁ дело. Дарья сначала даже не поняла, почему был такой странный звук от упавшего на землю козьего помета. Обошла козу сзади. Потом наклонилась. Подняла. Повертела в руках.
— …Да ты шутишь, — сказала она тихо.
— Ме-е-е.
Довольно гаркнула коза… и повторила. Третий. Четвёртый.
— МЕ-ЕЕ-ЕЕ-Е...
Коза продолжала, с невозмутимостью существа, которое наконец-то нашло своё предназначение. Дарья отступила на шаг. Потом на два. Потом снова подошла. Подняла. Постучала ногтем.
— Ну точно, золото… — выдохнула она.
Коза посмотрела на неё и продолжила обогащать свою хозяйку.
— Ме-е-е.
Дарья нервно засмеялась. Она оглянулась по сторонам. Никого. Слава Богу. Или не Богу. Она резко наклонилась, стала собирать, прятать в подол, в карманы, куда придётся падающее из козы золото, все время оглядываясь по сторонам.
— Молчи, — зашептала она козе. — Молчи, слышишь? Тише...
Коза не молчала. Коза работала. Дарья уже не смеялась. Она дышала часто, жадно, глаза блестели.
— Вот вам и «плохая», — пробормотала она. — Вот вам и «жадная». Дар богов.
Где-то за забором соседка закричала на мужа. Потом голос стал громче — соседка уже не просто ругалась, она собиралась выйти и продолжить это дело на свежем воздухе, чтобы весь свет слышал, какой он непутевый мужик.
Дарья дернулась. Рывком сняла венок с козы, так, что та даже обиженно фыркнула, и тут же нацепила себе на голову. Остальное золото она сгребла быстро, привычно — в подол, в рукав, под лавку, куда пришлось, лишь бы не на виду. Коза замерла. Прямо так и встала — с поднятой мордой, с приоткрытым ртом, будто кто-то её в моменте остановил. Дарья замерла тоже. На секунду. Потом коза моргнула. И снова начала жевать траву, как ни в чём не бывало.
Дверь заскрипела — соседка всё-таки вышла, хлопнув ею так, будто хотела выбить из неё дух. Лицо у неё было злое, красное от крика, коса растрепалась, платок сбился на бок. Она уже начала было что-то говорить, но взгляд её сразу зацепился за Дарью. За венок. И остановился.
— Ишь ты… — протянула соседка, прищурившись. — Разрядилась. Прямо не узнать. Кому это ты такая нарядная понадобилась?
Дарья медленно повернулась, поправила венок, провела пальцами по волосам.
— А что, плохо? — сказала она спокойно. — Или глаз режет?
Соседка фыркнула.
— Да не режет. Просто странно. Вчера ходила, как ходила, а сегодня гляди — красавица выискалась. И венок-то какой… не по тебе вещь.
Дарья усмехнулась краем губ.
— Это почему не по мне?
— Да потому что, — пожала плечами соседка, — такие вещи к тем идут, у кого и лицо есть, и жизнь. А ты что… одна, как была, так и осталась. Кому на тебя смотреть?
Дарья чуть склонила голову.
— Так ты смотришь, — тихо сказала она.
Соседка на секунду замолчала.
— Я не смотрю, больно надо, — огрызнулась она.
— Да, не смотришь, а глаз не отводишь, — пожала плечами Дарья.
Соседка уже открыла рот, чтобы ответить — и вдруг захлебнулась словами, кашлянула, схватилась за горло.
— Кх… кх…
Она откашлялась, посмотрела на Дарью уже иначе, с настороженностью.
— Ты… — начала она и не договорила.
Дарья только улыбнулась.
— Что?
Соседка отвернулась.
— Ничего, — буркнула она и ушла, будто ничего и не произошло.
После той перепалки Дарья уже не сомневалась — вещь работает, и работает как надо. Осталось только правильно ею пользоваться.
На рынок она пошла не спеша, с тем самым видом, который раньше у неё получался только в мыслях: спина прямая, взгляд ровный, платок поправлен, венок сидит как влитой. Село жило летом, народ тянулся со всех сторон: кто с молоком, кто с яйцами, кто просто поглазеть и лишнее слово сказать.
Дарью заметили сразу. Сначала, краем глаза. Потом уже в открытую. Оглядывались, задерживали взгляд, будто не понимали, что именно в ней изменилось, но оторваться не могли. И этот прекрасный венок на ее голове, был ей так к лицу.
— Это кто это такая… — прошептала одна баба другой.
— Да Дарья вроде… — ответили ей, но с сомнением.
Дарья прошла мимо, будто не слышала, но уголок губ у неё дрогнул. Первый же торговец, к которому она подошла, уже улыбался.
— Чего тебе, красавица? Муки отсыпать?
Дарья на секунду замерла. Слова были сказаны ей, и это было страннее всего остального. Она не стала тянуть, достала из мешка горсть зерна и высыпала на прилавок, просто так, без торга, без приценки. А у самой в голове мелькнуло: «Да он сейчас рассмеётся и пошлет».
Но он не рассмеялся. Он посмотрел на зерно, потом на неё, и кивнул, будто всё было правильно.
— Сейчас, — сказал он деловито.
Он отсыпал ей муки. Слишком много. Потом добавил ещё. Потом ещё немного, будто боялся недодать.
— Держи, — сказал он. — На удачу.
Дарья не сразу взяла. Она смотрела на него, пытаясь понять, шутит ли он или издевается. Но тот уже отвернулся к следующему покупателю, и в его лице не было ни тени сомнения, будто горсть зерна достаточная плата за всё, что он ей отдал.
Дарья медленно кивнула, забрала мешок и пошла дальше, уже чувствуя не просто радость, а какое-то странное, растущее внутри ощущение: этот мир принадлежит ей.
Дарья не стала задерживаться у первого торговца. Она пошла дальше, уже внимательнее глядя по сторонам, будто проверяла, только ли с ним так вышло или это действительно… работает. У следующего прилавка она даже не успела ничего сказать: хозяйка сама пододвинула к ней ткань, плотную, хорошую, ту самую, на которую Дарья обычно только смотрела издалека.
— Бери, — сказала она, не глядя в глаза. — Тебе пойдёт.
— А платить чем? — спросила Дарья, уже почти с интересом.
Та махнула рукой.
— Подарок.
Дарья взяла. Пошла дальше. Где-то ей дали лишнего, где-то вообще не спросили ничего, где-то ещё и извинялись, будто виноваты, что раньше не дали больше. Люди смотрели на неё, оглядывались, провожали взглядами, и в этих взглядах было что-то странное — не просто интерес, а почти восхищение, которого сами они не понимали.
А потом был тот самый парень с яблоками. Молодой, крепкий, с ясным лицом, на которое обычно смотрят все девушки, но не Дарья. Она подошла, остановилась, и он сразу поднял глаза. И завис. Секунду. Другую.
— Почём? — спросила она, как ни в чём не бывало.
Он улыбнулся, но как-то неуверенно, будто сам не понял, почему.
— Да бери так, — сказал он. — Чего там.
И протянул ей не одно яблоко, не пару, а сразу всю корзину. Дарья приподняла бровь.
— Прямо всё?
Он пожал плечами.
— Мне ещё привезут.
Он сказал это так, будто это и правда было чем-то само собой разумеющимся... Дарья взяла тяжелую корзину. Пальцы у неё чуть дрожали, но не от тяжести, а от того самого чувства, которое уже не давало покоя.
Она шла домой медленно, не потому что устала, а потому что хотелось идти так, чтобы все видели. Чтобы смотрели. Чтобы замечали. И они смотрели. И замечали. И не понимали почему.
К вечеру дом у неё стал тесным. Всё было занято: лавки, пол, углы. Мешки, ткань, мука, яблоки, какие-то мелочи, которые она даже не собиралась брать, но они каким-то образом оказались у неё. Дарья ходила между этим, трогала, перекладывала, считала, и смех у неё был уже не весёлый, а жадный, глухой.
Когда стемнело, она устала. Но не от работы, а от самого этого ощущения, что всё можно. Она сняла венок осторожно, как снимают что-то чужое и одновременно своё, положила рядом с кроватью на лавку, выровняла его, чтобы не помялся. Села, смотрела на него долго, потом наклонилась и, будто сама себе не веря, коротко поцеловала цветы.
— Мой, — прошептала она.
Легла. Уснула сразу.
Проснулась резко. От запаха. Горького, едкого. Она открыла глаза и не сразу поняла, что происходит. В избе было темно, но воздух был густой, тяжёлый. Она села, вдохнула — и закашлялась. Дым. Она повернула голову. Печь дымила. Сильно. Хотя она её не топила.
— Да что ж это… — выдохнула она и вскочила.
Огонь уже лизал края, хватался за тряпьё, за доски, за новые вещи. Дарья метнулась к лавке. Потому что первое, о чём она подумала, был не дом и не припасы. Венок. Она провела рукой по лавке. Пусто. Она замерла. Провела ещё раз. Ничего.
— Нет… — прошептала она.
Дым стал гуще. Горло сжало. Глаза заслезились. Она рванулась к двери, дёрнула, но та не открылась. Дёрнула сильнее. Доска треснула, но не там, где надо. Дверь перекосило.
— Откройся! — заорала она, ударив по ней плечом. Она отлетела назад, поскользнулась, упала. Рука попала в что-то горячее, она вскрикнула, попыталась подняться, но снова поехала, снова упала.
Огонь уже был повсюду. Крыша затрещала. Дарья кашляла, задыхалась, хваталась за стены, за косяки, но каждый шаг был не туда: то ударится, то споткнётся, то опять в огонь. Словно удача отвернулась от нее.
— Где ты… — прохрипела она. — Вернись…
Но венка не было. Она в последний раз рванулась к двери, и в этот момент над ней что-то хрустнуло. И обрушилось.
***
Иоанн сидел на крыльце, опершись спиной о стену, и смотрел в сторону дороги. Акакий стоял рядом, ковырял ножом в доске, просто чтобы занять руки.
— Ну что, — сказал он, не поднимая головы. — Наладили. Даже уходить не хочется.
— Есть такое, — спокойно ответил Иоанн.
Акакий хмыкнул. Сзади, у колодца, утопленник сидел в тени, как обычно, и лениво перебирал старые челюсти. Новые он больше не трогал. После последней перепалки с Колобком, когда тот укусил его за водянистую задницу, желание у него, похоже, пропало само. Хотя взгляд иногда всё равно соскальзывал сторону новых челюстей, когда Колобок доставал их чтобы почистить или просто полюбоваться.
— Даже не смотри на меня так, Бултых, — буркнул он, лежа на солнце. — Я тебе уже всё сказал. Второго комплекта не будет.
— Хе-хе, — ответил утопленник.
— Вот и живи с этим, — отрезал Колобок и отвернулся.
Яга вышла из избы тихо. Она оглядела двор, задержалась взглядом на крыше, потом на Иоанне.
— Пора, — сказала она.
Акакий поднял голову.
— Что-то есть?
Яга кивнула.
— Есть. За лесом. На север. Два дня ходу. Ведьма. Делает по-чёрному. Грубо. Не скажу что именно, но черная магия сильно фонит.
Она чуть прищурилась, будто прислушиваясь не ушами, а силой. Колобок с досадой щелкнул челюстями.
— То есть опять в дорогу? — спросил он. — Без отдыха, без нормальной жизни, без… — он огляделся. — Ладно, нормальной жизни у нас и так нет.
Акакий посмотрел на него.
— Ты с нами?
Колобок фыркнул.
— Нет. Я, пожалуй, останусь. Тут колодец, гнилой сосед… — он кивнул на утопленника. — У меня, можно сказать, хозяйство.
— Хе-хе, — согласился утопленник.
— А вы идите. Мир спасайте. Или что вы там обычно делаете. А у меня отпуск. Я заслужил в конце концов! Да и не далеко тут, сами справитесь.
Акакий посмотрел на Иоанна.
— Ну что, святоша. Как в старые добрые?
Иоанн встал.
— Как в старые добрые.
Он коротко кивнул Яге.
— Вернёмся.
— Я знаю, — ответила она спокойно.
Акакий уже развернулся к дороге.
— Идём, пока не передумали.
Иоанн бросил последний взгляд на избу, на двор, на странную компанию, которая осталась за его спиной, и пошёл следом. Дорога впереди была сухая, тёплая и, как всегда, вела туда, где уже кто-то ждал...
К полудню второго дня лес начал редеть, не резко, а постепенно, как будто сам отступал, уступая место людям. Дорога к селу шла через поля, уже прогретые солнцем до тяжёлого, густого запаха. Земля парила, тёмная, жирная, липкая к сапогам. Где-то трава стояла высокой, по пояс, где-то уже примята тропами, и всё это шуршало под ветром и жило своей жизнью. Воздух был тёплый, ленивый.
Иоанн шёл молча, как всегда, глядя вперёд. Акакий рядом, не отставая, не отвлекаясь.
— Вот это я понимаю, — сказал он, оглядываясь по сторонам. — Дорога, жара, впереди какая-то дрянь. Всё как должно быть.
Иоанн чуть усмехнулся.
— Все как ты хотел.
— Конечно, хотел, — сразу ответил Акакий. — Думаешь, я для того из всей этой адской свалки выбрался, чтобы у Яги на завалинке сидеть? Я, между прочим, к работе привык.
Пауза. Он посмотрел на Иоанна.
— И вообще… — добавил он чуть тише. — С тобой веселее.
Иоанн ничего не ответил, но уголок губ у него дрогнул.
Они шли дальше, и в этой дороге было что-то знакомое. Не то чтобы легче, но понятнее. Без громких слов, без выбора, который ломает, без того ощущения, что каждое действие может что-то необратимо изменить. Просто дорога. Просто дело. Просто они вдвоём. Как раньше. До всего.
Село показалось из-за пригорка: низкое, раскинувшееся вдоль реки, с домами, поставленными не по порядку, а как получилось. Заборы кривые, огороды вразнобой, где-то сушится бельё, где-то куры роются в пыли, где-то громко ругается мужик. На въезде стоял крест. Старый, потемневший, но живой — видно, что к нему подходят, что он здесь не просто для вида, а как оберег.
Иоанн перекрестился. Акакий посмотрел на крест, скривился едва заметно, но ничего не сказал. Они пошли дальше.
Село встретило их так, как и должно было. Не с криками и не с радостью, а с вниманием. Люди выходили из домов, останавливались. Кто-то крестился, кто-то кивал, кто-то просто смотрел, запоминая.
— Ляньте, батюшка… — прошептал кто-то из толпы.
На Акакия смотрели иначе. Дольше. С сомнением. С тем самым прищуром, когда вроде и не знаешь, что не так, но чувствуешь не ладное. Он ухмыльнулся.
— Ну вот, — тихо сказал он. — Всё как раньше. Тебя уважают, меня терпят.
Они прошли мимо двора, где женщина перестала вешать бельё и просто смотрела, не скрываясь. Мимо мужика, который тыльной стороной ладони вытер пот со лба, но глаз не отвёл. Мимо детей, которых быстро оттащили за спины, больше по привычке, чем от страха. Жизнь здесь шла. Обычная.
Иоанн замедлил шаг. Из всего этого живого, шумного, привычного выбивалось только одно. Дом. Точнее то, что от него осталось. Чёрное пятно среди дворов, будто кусок ночи кто-то уронил посреди белого дня. Брёвна обугленные, крыши нет, запах гари все ещё держался в воздухе. Иоанн задержал взгляд на этом месте чуть дольше, чем на всём остальном. Акакий нарушил молчание первым:
— Святоша, смотри. Недавно видать. Может оно и есть? Дело...
В соседнем дворе сгоревшего дома, по правую руку носилась женщина. Она металась, как будто что-то потеряла, наклонялась, хватала руками землю, заглядывала под лавку, под бочку.
— Где… где… — бормотала она, не разбирая слов.
Она рванулась к забору, но зацепилась ногой за доску и упала с таким звуком, что у стоявших позади Иоанна людей, которые из любопытства шли за пришедшим священником, невольно дёрнулись плечи. Поднялась сразу, будто боли не чувствовала, только рукой зажала ладонь, из которой уже шла кровь. Недалеко от нее, с топором в руке стоял мужик. Видимо ее муж. Он смотрел на свою жену, как на сумасшедшую, то и дело бросая взгляд в сторону непрошенных зрителей за забором, боясь сказать хоть слово на потеху местным зевакам.
— Да чтоб тебя… — прошипела она и снова полезла в траву, будто там что-то спрятано.
Иоанн остановился. Акакий тоже.
— Что она делает? — спросил он тихо.
— Ищет, — ответил Иоанн.
— Это я вижу, — буркнул бес. — Вопрос только... что.
Женщина тем временем рванулась к крыльцу, ступила неловко, нога у неё подломилась с сухим, неприятным звуком. Она вскрикнула, но не остановилась, только зашипела сквозь зубы и, уже подволакивая ногу, поползла дальше. Мужик вздохнул и продолжил свое дело, явно испытывая огромный стыд.
— Да что ж это… где же он… — бормотала она, почти плача.
Иоанн шагнул ближе.
— Доброго дня, хозяйка, — сказал он спокойно. — Что случилось?
Она подняла на него глаза. И в них было не облегчение. Злость.
— Иди своей дорогой! — огрызнулась она. — Чего лезешь?!
— Я могу помочь, — сказал он.
— Помочь?! — она рассмеялась коротко, зло. — У меня уже есть бестолковый помощник! Ты себе помоги сначала! Или вон тому юродивому.
Женщина скалясь указала сначала на мужа, потом на Акакия. Она попыталась встать, нога снова не выдержала, и она рухнула обратно, ударившись плечом о землю.
— Пошли вон! — заорала она, уже не выбирая слов. — И ты, и этот твой… — она махнула рукой в сторону Акакия, — оба катитесь! Вася, если это ты его взял, я тебя убью!
Акакий поднял бровь.
— Мне бы в пору обидеться, — тихо сказал он. — Но, это уже диагноз...
Женщина снова поползла вперёд, цепляясь руками за землю, за траву, за всё, что попадалось.
— Уймись, Клава, не брал я ничего... иди уже в дом, — бормотал мужик, продолжая колоть дрова.
Позади священника и беса уже собрались новые люди. Сначала просто смотрели, потом начали перешёптываться. Кто-то хихикнул.
— Совсем с ума сошла, — сказал кто-то.
— С утра такая, — ответили ему. — Всё ищет чего-то.
Смех прошёл по толпе. Нервный. Короткий. И оборвался.
Мужчина фыркал, косился на жену, но не вмешивался. Он замахнулся, ударил, стараясь не обращать внимания ни на толпу, ни на незнакомого священника со странным спутником, и в следующий момент... Топор вылетел из его рук. Просто вылетел. Сам. Это все видели. И ударил.
Звук был короткий. Тупой. Женщина даже не вскрикнула. Просто осела. Тишина ударила сильнее, чем крик. Муж стоял, не двигаясь, глядя на свои руки, будто не понимал, как они могли это сделать.
— Я… — сказал он. — Я… Я не специально, он сам, клянусь....
Секунда... и село взорвалось. Крик пошёл сразу, как волна. Женщины завизжали, кто-то заорал «Господи!», кто-то схватил детей и потащил в дом, захлопывая двери так, будто можно было закрыться от увиденного. Мужики попятились, кто-то перекрестился, кто-то споткнулся, кто-то просто побежал, не разбирая дороги.
— Это батюшка её проклял!
— Точно! За слова её!
— Он что-то шептал, как пить дать проклял! А еще рясу напялил, безбожник!
Слова липли к воздуху, как дым, и уже начинали казаться правдой. Акакий стоял и смотрел на всё это без движения. Потом медленно перевёл взгляд на Иоанна, потом снова на двор.
— Я, конечно, многое видел, — сказал он наконец. — Но чтобы вот так…
Он присвистнул.
— Святоша, — сказал он тихо, не отрывая глаз от тела, — если ты и правда умеешь так делать… давай ты будешь предупреждать.
— Не смешно, бес.
Иоанн смотрел, чуть прищурившись, не на тело даже, а на двор, на траекторию, на топор, на расстояние.
— Это не случайность, — сказал он наконец.
— Да я догадался, — кивнул Акакий. — Случайность... это когда поскользнулся и в лужу. А тут… — он чуть наклонил голову, — тут будто кто-то решил, что ей уже хватит. И решил с этим не тянуть.
Иоанн без разрешения зашел во двор и опустился рядом с мужем зарубленной женщины.
— Посмотри на меня, — сказал он спокойно.
Тот поднял глаза, мутные, растерянные.
— Ты не виноват, — сказал Иоанн.
— Как не виноват… — прошептал тот. — Я ж… я ж держал… Это я...
— Ты держал топор, — перебил его Иоанн. — Но не ты его бросил.
Мужик моргнул, будто не сразу понял.
— Что она искала? — спросил Иоанн.
— Венок… — ответил он почти сразу, как будто это было единственное, что он мог сказать без путаницы. — Принесла его… ночью. Дня два назад где-то, может больше. И всё… не снимала. Спала в нём, ела в нём… Я тронуть хотел, так она как бешеная… говорила, нельзя.
Он сглотнул.
— А сегодня проснулась... и как с цепи сорвалась. Всё ищет. С утра уже весь двор перевернула…
Акакий присел на корточки рядом, внимательно слушая.
— Венок, говоришь, — протянул он. — Лето, праздник, Ярило… красиво.
Иоанн кивнул.
— Венок — это оберег, — сказал он спокойно. — Делают на удачу, на здоровье, на любовь. Но если в него вплести не то… он начинает работать наоборот. Ведьма. Ее рук дело. Замечал ли ты что-то странное, пока она его носила?
Мужик кивнул сразу, почти с облегчением, будто это был вопрос, на который он мог ответить.
— Конечно… — сказал он. — Волшебство какое-то было, честное слово.
Он судорожно вдохнул, начал говорить быстрее, как будто боялся забыть.
— Сначала по мелочи… Еда не пригорит, вода чистая, холодная, как из родника…, хотя наш колодец, ну....грязный в общем... потом больше. Кура наша… — он запнулся, глянул на них, будто сам не верил, — кура у нас начала… золотые яйца нести.
Акакий медленно повернул голову к Иоанну.
— Прости, что?
— Золотые, — повторил мужик, уже тише. — Богом клянусь.
Пауза. Акакий моргнул. Мужик продолжал, уже не останавливаясь.
— На рынок она сходила и вернулась с мешками, а денег не отдала. Ей сами давали. Один мужик яблок целую корзину отдал, просто так… Соседи с ней не спорили, слова против не говорили, будто язык отнимало…
Он сглотнул. Пауза. Он тяжело вздохнул и добавил уже тише:
— У Дарьи так же было. У той, что сгорела... Соседка... У нее тоже такой венок был... — он кивнул в сторону соседского дома.
— Точь-в-точь. Сначала везение. Всё у неё ладилось. Мы ещё говорили, что наконец-то повезло бабе. Я тоже смотрел на нее как-то по другому. И не придал значения, сначала, думал жена такой же себе сделала, они завидовали друг другу, всегда… — он сжал губы, — а потом стал замечать. Как она этот венок носит. Не снимает. Даже спала в нём. Снять попробовал, так она чуть не вцепилась в меня. А меня пугала эта удача. Говорил же ей, соседку такой венок и погубил, а она все отмахивалась...
— Вот тебе и оберег, — заметил Акакий. — Дает больше, чем должен. А потом забирает всё и сразу, да еще с процентами.
Иоанн посмотрел на него.
— Пока венок был у неё, всё работало в её пользу. Как только исчез, началось это.
— Значит, он не к ней привязан, — сказал Акакий. — Он переходит. От хозяина к хозяину, точнее хозяйке... Очень похоже на проклятую вещь. Что будем делать?
— Сначала найдём венок, — ответил Иоанн. — И уничтожим.
— А потом ведьму?
— Потом ведьму.
Акакий ещё раз посмотрел на двор, на мужика, на тело.
— Ну хоть ясно всё, — сказал он. — Пошли, святоша. Пока кому-нибудь ещё не повезло.
Муж всё ещё сидел на земле, будто не решался встать — не потому, что не мог, а потому, что не понимал, имеет ли право. Он смотрел на руки, на топор, на траву, на всё сразу и ни на что в отдельности. Когда Иоанн заговорил, он вздрогнул, словно его вернули в тело.
— Батюшка… — выдохнул он. — А что теперь делать?
Иоанн ответил спокойно, без лишних слов, так, как говорят о вещах, которые уже случались не раз.
— Позови старосту, — сказал он. — Пусть людей соберёт. Объясни ему всё. Тело обмойте, как положено, подготовьте. Я приду и отпою. И со старостой тоже поговорю. Мы будем свидетелями, если вдруг что. Несчастный случай это.
Мужик кивнул, не сразу, но кивнул, будто ухватился за порядок, как за хоть какую-то опору.
— А… — он сглотнул, — это… это уйдёт?
— Если сделаем всё правильно, то уйдёт. Иди, — сказал Иоанн мужику.
Тот встал, покачнулся, но пошёл медленно, как человек, который ещё не решил, куда идёт, но знает, что стоять нельзя. Когда он скрылся за углом, село снова зашевелилось. Двери приоткрывались, лица появлялись в окнах, кто-то шептался, кто-то крестился, но никто не выходил.
— Красота, — пробормотал Акакий. — Мы ищем проклятую вещь, а выглядим как сама причина.
— Пусть думают, что хотят, — спокойно ответил Иоанн.
— Я не против, — кивнул бес. — Я просто констатирую. Но, работать будет… сложнее.
Они пошли по улицам, не сворачивая во дворы. Калитки закрывались раньше, чем они успевали подойти, разговоры обрывались, стоило им приблизиться. Село не отказывалось от них, но и не принимало.
— Значит, так, — сказал Акакий, уже тише, без прежней насмешки. — Венок. Пока он на голове, то человеку везёт. Не просто везёт, а мир под него подстраивается. Люди дают больше, чем должны. Вещи сами в руки идут. Всё складывается.
— А потом, — добавил Иоанн, — когда венок исчезает, то всё рушится. Быстро. Жёстко. Без шанса остановиться. И что-то мне подсказывает, что он настроен на то, чтобы его и нашли и потеряли...
Акакий кивнул.
— Значит, ищем того, кому сейчас слишком хорошо.
Они свернули за угол. И остановились.
Во дворе, залитом солнцем, стояла девушка. Лёгкая, живая, с тем самым выражением лица, которое бывает у тех, кому сейчас хорошо и почему-то всегда будет. На голове венок. Свежий, яркий, как будто его только что сплели. Он не просто лежал на волосах, он собирал к себе всё внимание, делал её центром происходящего.
Вокруг девушки толпились мужчины. Они тянулись к ней не как к женщине, а как к удаче, которую можно удержать, если успеть отдать больше, чем другие. Они несли не случайное, не лишнее, каждый тащил то, что для него было ценным, нужным, выстраданным.
Один приволок к её ногам тяжёлый сундук, явно из дома и не пустой, с вещами, и поставил его с таким усилием, будто не просто принёс, а отрывал от себя.
Другой шагнул вперёд и развернул перед ней платок. Не деревенский, не будничный, а дорогой, тонкий, с вышивкой. Такой берегут годами и достают только по праздникам. Он держал его осторожно, двумя руками, как держат вещь, которую жалко отдавать, но уже невозможно не отдать. Девушка скользнула по ткани взглядом, улыбнулась и этого оказалось достаточно.
— Тебе, — сказал он хрипло, будто оправдываясь, и подал платок.
Третий не стал ждать. Он достал из кармана ожерелье, блеснувшее на солнце так, что было ясно: вещь не простая. Он положил его ей в ладонь осторожно, почти бережно.
— Это тебе, — сказал он тише остальных.
И на этом никто не остановился.
— А я корову тебе отдам, — вдруг выпалил кто-то из них, торопливо, будто боялся, что его не услышат.
— У меня лошадь есть, — перебил другой. — Забирай.
— Дом возьми, — сказал третий, уже не задумываясь. — Всё равно один живу.
Слова посыпались один за другим, всё быстрее, всё смелее, как будто сама возможность говорить с ней толкала их дальше, чем они сами бы решились. Они уже не предлагали вещи — они предлагали жизнь, имущество, всё, что у них было и что они ещё вчера никому бы не отдали. А девушка смеялась. Легко, почти лениво, и принимала это как должное.
— Да ну что вы… — говорила она, но не отказывалась. И брала. Платок лег на плечо, ожерелье исчезло в кармане ее фартука, сундук остался у ног, как будто стоял там всегда.
Иоанн смотрел не на неё. На венок.
— Видишь? — тихо сказал он.
— Вижу, — ответил Акакий.
Они зашагали вперёд, медленно, с тем вниманием, с каким подходят к опасной вещи. Девушка повернула голову. Посмотрела на них. И улыбнулась. И вот тут Акакий остановился. На секунду. Потом выпрямился, поправил шапку, скрывающую обломки рогов, прижал привставший от ее улыбки хвост и совершенно серьёзно сказал:
— У меня, между прочим, тоже найдётся, что предложить.
Иоанн медленно повернул к нему голову.
— Бес, ты чего....?
Акакий даже не посмотрел на него.
— Избушка, — сказал он уверенно. — Хорошая. Обжитая. С хозяйкой, правда, но это… обсуждаемо.
Пауза. Он чуть нахмурился, будто прикидывая.
— Ещё есть говорящий хлеб. Характер, конечно, отвратительный, но зато полезный. В хозяйстве пригодится. И утопленник. Очень удобный. Тихий, исполнительный, по болоту ориентируется отлично. Незаменимый помощник, если правильно поставить задачу.
Хвост у него дернулся ещё раз, уже откровенно живо.
— В общем, — подвёл он итог, — я могу предложить гораздо больше, чем эти…
Он кивнул в сторону мужиков, которые уже смотрели на него с каким-то странным недоверием.
— …люди.
Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы слова дошли. Акакий замер. Моргнул. Ещё раз. Медленно повернул голову к Иоанну. И в этот момент в его взгляде появилось понимание.
— Я сейчас… — начал он.
Осёкся. Резко отступил назад, будто его дёрнули за невидимую нитку, и с силой провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть только что сказанное. Хвост опал.
— Нет, — сказал он тихо. — Нет-нет.
Он сжал челюсти, посмотрел на девушку уже иначе, холодно, с раздражением, с профессиональным интересом.
— Это было отвратительно, — добавил он.
Иоанн посмотрел на него с нескрываемым удовольствием и подступающим смехом..
— Казанова...
— Я только что попытался продать избушку моей Ягодки, Колобка и утопленника, — ответил Акакий. — Причём без торга. Какой позор...
Девушка сначала не поняла, что именно её напугало. Слова странные, нелепые, слишком чужие для привычного деревенского уха, которые прозвучали почти шуткой, но в них было что-то не то. Она замерла на долю мгновения, взгляд метнулся от Акакия к Иоанну. Улыбка исчезла. Она резко развернулась и побежала. Сначала легко, почти играючи, как бегут от смеха. Но через шаг уже всерьёз.
Иоанн сорвался с места сразу, без слов, без лишних движений. Акакий следом, коротко выругавшись. Мужики, которые ещё секунду назад стояли, словно прикованные, ринулись за ней всей толпой, будто их одновременно отпустило и одновременно толкнуло вперёд. Они бежали не понимая, зачем, но не в силах остановиться.
— Да вы издеваетесь, — процедил Акакий, оборачиваясь на бегу.
Он резко сбавил шаг, пропуская вперёд одного из самых ретивых, и коротким движением подсёк его. Тот с размаху рухнул в траву, даже не успев вскрикнуть. Второй налетел на первого, третий споткнулся о них обоих. Акакий двигался быстро и точно, как будто это было привычным делом. Не драться, а мешать. Подсечка, толчок, лёгкий удар в плечо и ещё один летел в пыль, не понимая, как оказался на земле.
— Лежать, — бросил он сквозь зубы. — Отдыхайте. Вы уже всё отдали.
Тем временем Иоанн уже почти догнал девушку. Она бежала быстро, но не так, как бегут от страха. Там, где должна была быть яма, её не оказывалось. Там, где лежал камень, он вдруг оказывался чуть в стороне.
Иоанн видел это. Он сокращал расстояние, шаг за шагом, дыхание ровное, движения выверенные, но каждый раз, когда оставался всего шаг, она ускользала. Будто мир сам чуть-чуть сдвигался ей на встречу.
Он почти коснулся её плеча, и в этот момент под ногу ему попала коряга, которой секунду назад там не было. Он не упал, но этого хватило, чтобы расстояние снова увеличилось.
— Чёртова удача, — тихо сказал он.
Девушка оглянулась. В глазах у неё был дикий страх. Настоящий, живой. Она понимала, что за ней бегут и хотят забрать ее венок. Ее удачу. Такую благословенную находку. Она рванула сильнее.
Иоанн уже нагонял. Он снова сократил расстояние, теперь уже почти вплотную, так, что слышал её дыхание, сбившееся, резкое, нервное. Она бежала из последних сил. Теперь каждый шаг давался ей тяжелее, и только венок всё ещё держал её, выравнивал, подправлял, не давал окончательно сбиться.
Иоанн видел это. Чувствовал. И в этот раз не стал ждать. Он не стал тянуться за ней, не стал пытаться удержать. Рука взметнулась вперёд, точным, резким движением, без колебаний. Пальцы сомкнулись на венке, вплелись в цветы, в тонкие стебли, и он сорвал его с её головы одним рывком.
И девушка тут же оступилась. Моментально. Шаг пошёл мимо, тело не успело подхватить себя, равновесие ушло сразу, без борьбы. Она резко упала. Раздался сухой, короткий хруст. Девушка не закричала. Она уже лежала неподвижно, с вывернутой шеей, с тем самым выражением лица, которое ещё секунду назад было живым, хоть и напуганным.
Иоанн застыл на месте. Венок остался в его руке. Пальцы сжались сами, слишком сильно, как будто он мог этим что-то исправить.
— Господи… — тихо сказал он, и голос у него дрогнул.
Он опустился рядом, осторожно, будто от одного прикосновения всё может стать ещё хуже. Приложил руку к её шее, вдруг ошибся, вдруг показалось.
Нет.
Он закрыл глаза на секунду, коротко, тяжело выдохнул, и только потом перекрестился. Сзади подошёл Акакий. Он остановился рядом, посмотрел сначала на девушку, потом на венок, потом на Иоанна. Лицо у него было уже без прежней усмешки.
— Я должен был… — начал Иоанн и замолчал. Слова не складывались.
— Ты должен был остановить, — спокойно сказал Акакий. — Ты и остановил.
Он присел рядом, но не слишком близко, будто оставляя Иоанну это место.
— Святоша, ты не виноват и ты это знаешь, — добавил он тише.
Иоанн сжал венок в руке.
— Я не подумал, — сказал он.
— Ну, подумал бы, ну, сделал бы по другому. Не факт, что она не умерла бы сразу, как только решила его отдать добровольно, потому что слишком много бы, — ответил Акакий.
Иоанн провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть этот момент.
— Надо было… аккуратно, — выдохнул он.
— Да где же, если она вон какая быстрая, была... — сказал Акакий. — Убежала бы, и что потом? Где б ее искали? С ее удачей, мы бы не нашли ее, даже если бы захотели...
Иоанн опустил голову. Молчание повисло тяжёлое, плотное. Потом он снова перекрестился, уже над ней. Тихо, как положено, и сказал слова, которые говорил всегда, но сейчас они звучали иначе, тяжелее. Акакий не мешал. Просто сидел рядом. И ждал.
Они не стали возвращаться в центр села. Иоанн поднялся, всё ещё держа венок, и огляделся в поисках места, где можно сделать всё правильно. И быстро нашёл. Он осторожно опустил венок на землю, будто тот всё ещё мог причинить вред, и на секунду задержал руку над ним.
— Отойди, — тихо сказал он. Акакий молча отошел на несколько шагов, давая Иоанну спокойно провести ритуал.
Огонь сначала неохотно принялся, потом зашевелился, потянулся, и через несколько мгновений пламя уже лизало венок. Цветы зашипели. Сначала потемнели, потом начали скручиваться, словно им было больно. Запах пошёл не травяной, не летний — тяжёлый, сладковатый, с гнилью, как будто горело не растение, а что-то, что давно не должно было жить.
Иоанн перекрестился и начал читать. Голос у него был тихий, но ровный, уверенный, без спешки. Каждое слово звучало ясно, будто ложилось прямо в огонь.
Он достал соль, рассыпал вокруг пламени, замыкая круг. Потом окропил святой водой — капли зашипели, когда попадали на горящий венок, и на мгновение огонь будто дернулся, словно сопротивляясь.
Через несколько минут от венка осталась только чёрная, рассыпающаяся зола. Иоанн стоял, пока не догорело всё до конца. Только потом опустил руки. Акакий подошёл ближе, посмотрел на остатки, носом втянул воздух и скривился.
— Ну что, минус один оберег.
Иоанн кивнул, но без удовлетворения.
— Осталась та, кто его сделал, — сказал он.
— И, судя по качеству работы, не из слабых, — добавил Акакий.
Он оглянулся в сторону села.
— Внутри села её нет, это точно. Мы там всё прошли. Да и не стала бы она сидеть под боком, пока такие штуки по рукам гуляют. Того и гляди, зацепить может... Да и думаю, здесь люди, тоооочно заметили бы ведьму...
Иоанн посмотрел туда же, но не на дома, а за них.
— Значит, за окраиной, — сказал он. — Где нет людей, но они близко. Где проще прятаться.
Туда и пошли. Окраина села тянулась неровной линией: редкие избы, огороды, дальше кусты, потом уже лес, тёмный, густой, с тем самым запахом сырой земли и листвы, который всегда держит что-то лишнее внутри. Они шли молча, не торопясь, всматриваясь не столько в дорогу, сколько в то, что не бросается в глаза сразу.
— Если бы я был ведьмой, — сказал Акакий, лениво оглядываясь, — я бы не сидел у всех на виду. Я бы сидел там, где тебя точно не найдут.
— Например? — спросил Иоанн, не оборачиваясь.
— Там, где люди не ходят без нужды. Или где ходят, но не смотрят под ноги.
В следующий момент он просто исчез. Без крика, без предупреждения. Шаг, и под ним ушла земля. Глухой треск, короткий срыв, и он провалился вниз.
— Акакий! — Иоанн резко обернулся и шагнул вперёд.
Из-под земли донёсся приглушённый звук, потом шорох, потом голос, чуть глухой, но уже вполне веселый:
— Я в порядке… — пауза, — просто… нашёл.
Иоанн осторожно подошёл к краю провала. Земля там была подкопана, прикрыта ветками и травой грубо, но достаточно, чтобы не заметить на ходу. Внизу виднелась тёмная дыра, уходящая вглубь.
— Жив? — спросил он.
— О да, — ответил Акакий снизу. — Чертовы ведьмы, вечно сбивают с ног...
Пауза.
— Меня к ним так и тянет, да Святоша, — добавил он уже бодрее. — Но Ягодка всё равно лучшая, сразу говорю.
Иоанн не удержался, коротко усмехнулся и спрыгнул вниз.
Внутри было тесно. Землянка. Не дом, не избушка, а именно нора, выкопанная в земле и укреплённая кое-как, ветками, досками, грязью. Воздух стоял тяжёлый, влажный, с примесью трав и чего-то гнилого. В глубине тлел слабый огонь, больше дымящий, чем дающий свет.
И она была там.
Не красивая, не страшная, самая обычная. Таких в селе не заметят, если она сама не захочет. Лицо серое, глаза внимательные, руки в грязи, в траве, в чём-то липком. Она стояла, не убегая, не крича, она просто смотрела.
— Нашли, — сказала она спокойно.
— Нашли, — ответил Иоанн.
Она чуть склонила голову.
— Быстро.
— Ты плохо спряталась, — отозвался Акакий, отряхиваясь. — Я вообще случайно сюда упал.
Она не стала говорить дальше. Просто бросила в них пригоршню порошка серого, мелкого. Он вспыхнул в воздухе, как пыль на солнце, и тут же потянулся к ним.
Иоанн отшатнулся, прикрывая лицо рукавом, и сразу шагнул вперёд. Он не ждал, не тянул время. Ведьма отступила, резко, ловко, рука её уже тянулась к чему-то на полу — нож, травы, кости, всё вперемешку. Акакий двинулся с другой стороны, быстро, почти весело.
— Ну давай, — бросил он. — Покажи, на что ты тут людей разводишь.
Она метнулась к стене, что-то шепча, и земля под ногами дрогнула. Не сильно, но достаточно, чтобы сбить шаг. Иоанн устоял, но на секунду потерял темп. Ведьма воспользовалась этим — бросилась в сторону, пытаясь уйти глубже, в тень.
Не успела.
Акакий перехватил её, резко, без лишней силы, но точно. Только она пыталась начать колдовать, как ее хватали за руку или сбивали с ног. Она дёрнулась, попыталась вывернуться, и в этот момент вторая рука уже тянулась к лицу беса. Ногти, как крючья.
— На маникюр бы хоть записалась, милочка, — сказал он спокойно и отбросил её в сторону.
Она ударилась о стену, но сразу поднялась, быстрее, чем ожидалось. Глаза уже не спокойные, а злые, острые. Как и говорила Яга, ведьма сильная и пользуется очень черной магией. Но, воспользоваться ей просто не успевала.
— Проваливайте, и останетесь жить, — прошипела она. — Это моё село.
— Уже нет, — сказал Иоанн.
Он шагнул вперёд, не давая ей пространства, и ударил точно, кулаком прямо в переносицу. Она не успела уклониться и упала, хватая ртом воздух. Акакий рассмеялся коротко.
— Вот, — сказал он. — Чувствуешь? Это тебе не какая-то черная магия, это сила пресвятого кулака.
Ведьма рванулась ещё раз, отчаянно, но уже без прежней уверенности. Несколько жестких движений, и всё стало ясно....
Иоанн остановился только тогда, когда понял, что она больше не встанет. Никогда. Тишина в землянке стала тяжёлой. Акакий выпрямился, огляделся и пнул ногой какой-то мешок.
— Ну, логово как логово, — сказал он. — Ничего особенного. И ведьма вполне обычная, колдовать умеет, а драться нет... Толи дело Ягодка, ух, женщина....
— Ты это понял до того, как хотел отдать ее избушку незнакомой девушке, или после, — усмехнулся Иоанн, толкая смущенного беса к выходу из землянки.
— Бес попутал, — рассмеялся Акакий, выбираясь наружу.
***
Солнце клонилось к вечеру, жара спадала, и воздух становился легче, но в этом облегчении не было покоя. Иоанн шёл молча, взгляд у него был тяжёлый, собранный, как после боя, который закончился, но еще не отпустил до конца. Акакий шагал рядом, не торопясь, изредка отряхивая с себя пыль и траву, и тоже не спешил с разговорами. Редкий случай, когда даже ему было что переварить.
Село их уже ждало. Люди стояли плотной стеной у первых домов, перекрывая дорогу. Мужики впереди, с камнями в руках, бабы чуть позади, дети прятались за спинами, но смотрели. Никто не кричал сразу, но в этой тишине было больше злости, чем в любом шуме.
Кто-то первым бросил камень. Он не долетел, упал в траву. Второй — ближе. Третий ударился о землю прямо у ног Иоанна.
— Убирайтесь! — крикнул кто-то.
И тут пошло.
— Все беды от вас!
— Проклятые!
— Батюшка, говоришь? Да ты хуже нечисти!
— Василису убили!
— Будь вы прокляты оба!
Камни полетели чаще. Не метко, но зло. Люди не целились, они бросали, как бросают обиду, страх, всё, что накопилось и не нашло выхода. Иоанн стоял, не двигаясь. Слушал.
Лицо у него было спокойное, усталое. Он посмотрел на людей, на их глаза, на то, как они держатся друг за друга, как ищут виноватых, чтобы не смотреть внутрь. Он мог сказать. Мог объяснить. Мог попытаться. Но не стал.
Акакий тихо хмыкнул рядом.
— Ну, классика, — сказал он негромко. — Спасли — виноваты. Не спасли — тоже виноваты. Очень удобная система.
— Разъярённая толпа хуже зверя, — сказал Иоанн тихо. — И глухая. А девушку и правда жаль, теперь хоть знаю ее имя...
Акакий кивнул.
— Ну все, пошли отсюда, — пробурчал Акакий, и потянул Иоанна за рукав рясы. А потом через плечо крикнул толпе.
— Кто последний уйдет отсюда, у того уши отсохнут и никогда НЕ ВСТАНЕТ, — и плюнул в их сторону, сверкнув своими янтарными, с желтизной глазами. Все в панике начали разбегаться, а Акакий довольно хмыкнул. Дураки суеверные, и по делом им. Они пошли прочь, не ускоряясь, не оглядываясь, оставляя за спиной крики, камни и то, что уже не исправить.
Дорога встретила их так же, как всегда. Пыльная, вытоптанная, уходящая вперёд.
— Куда теперь? — спросил Акакий спустя какое-то время, уже спокойнее.
Иоанн посмотрел вперёд.
— Туда, где нужно, — ответил он.
Акакий усмехнулся.
— Удобно.
Пауза.
Он шагнул чуть быстрее, поравнявшись с ним.
— Скучно точно не будет.
Иоанн ничего не ответил. Но идти стал увереннее. Потому что дорога, как и всегда, уже знала, куда их ведёт.
Продолжение: