Ранняя осень сменилась лютой зимой. В января 1944 года мороз стоял под сорок градусов, даже дышать было сложно - воздух замерзал в носу, превращаясь в ледяные иглы. Снег скрипел под ногами так, что за версту было слышно, как кто-то идет по деревне. В избах топили по-черному, чтобы сохранить тепло, и над селом висели низкие, тяжелые тучи дыма, тянущиеся от печных труб.
Глава 1
Топилась печь вовсю и в доме Лидии Тимофеевны и Дарьи. Дрова, заготовленные приезжими в колхоз практикантами давно закончились, и Дарье приходилось ходить в лес, собирать хворост, рубить тонкие ветки, а потом везти обратно и просушивать их. На окнах висели старые одеяла вместо занавесок, чтобы ветер не выдувал тепло. В углу постоянно сушились валенки и верхняя одежда.
Лидия Тимофеевна уже вставала с постели, но сил у нее было мало. Она садилась за стол и перебирала либо сушенные грибы, из которых варили похлебку, либо сушенные ягоды, из которых варили компот или кисель. В такую студеную зиму Дарья и Лидия Тимофеевна козу в дом забрали, вернее, в сени. Курам постоянно сено подкладывали, да утепляли курятник. Коза и семь курочек были их самым настоящим спасением.
Даша крутилась как белка в колесе, и, видя, как девушка устает, Лидия Тимофеевна заставляла себя вставать и что-то делать, понимая, что Дарья валится с ног. Она же ведь еще и дояркой была в колхозе, так что забот и трудов хватало.
Работа на ферме была каторжная. Вставать приходилось затемно, идти по морозу до фермы, где коровы мычали от голода и ждали, когда им зададут корм и подоят. Руки мерзли, пальцы сводило, но люди знали - надо делать свою работу, ведь коров надо кормить, доить, убирать за ними. А в войну и вовсе кормов не хватало, коровы худели, молока давали мало, но и то, что было, отправляли в город, на фронт, в госпитали и детям.
Даша была одной из лучших доярок - руки у нее были быстрые, ласковые, коровы ее слушались и не брыкались. Председатель ставил ее в пример другим, но Даше от этого было не легче. Она возвращалась с фермы, еле волоча ноги, а дома опять дрова, скудная еда из того, что добудешь, и тихие разговоры по вечерам.
- Смотрю я на тебя, а сердце кровью обливается, - со слезами на глазах говорила Лидия Тимофеевна. - Сразу вспоминается, как сложно было нам в начале двадцатых после революции, когда мужа моего не стало - погиб он, сражаясь. Как сына своего и невестку потеряла, и остался со мной Димка малой. А сейчас вот ты жилы тянешь. Да еще и со мной ты возишься. С бабкой чужой!
- Ну какая ж вы чужая? Вы родственница Маши, а я ей как сестра. Ничего, баб Лид, я крепкая. Война закончится и легче всем станет. А поддержка всем нужна, и плечо рядом быть должно не только в горе, но и в радости.
Лидия Тимофеевна поджала губы, вспомнив Марию. Что-то давно она не заглядывала.
- Машку давно видала? Уж недели две носа не показывает.
- У Маши отец слег. Инсульт, говорят.
- Допился Колька! - в сердцах воскликнула Лидия Тимофеевна. - А ведь сколько ему люди говорили - пить завязывай. Нет, всё твердит: "У меня горе". Так сколько лет прошло с тех пор, как Наталью схоронили! А ежели сейчас все, кому война горе принесла, пить начнут, то что будет? Может быть и мне горькую пить начать? Мало Машке забот и хлопот, а я еще, старая, на неё обижаюсь за то, что не проведывает.
Дарья вздохнула. Что сказать? Баба Лида права. Ей нравился Николай Степанович, но до той поры, пока он не начал спиваться. Он и Дарью на своих плечах могучих катал вместе с Машкой, дочкой звал... Когда-то он был хорошим плотником - руки золотые, вся деревня к нему ходила с заказами: кому избу поправить, кому сарай срубить, кому ворота новые поставить или колыбельку смастерить. А потом, когда матери Маши не стало, он практически перестал работать, начал пить, и чем дальше, тем больше.
Тут они услышали шаги во дворе.
- Ой, а вот и Маша, - произнесла Дарья, увидев подругу в черном платке. Она его не снимала с тех пор, как три месяца назад на мужа похоронку получила. Но сейчас... как будто что-то случилось. И Дашины догадки были верны.
Мария вошла в дом, остановилась посреди горницы и заплакала.
- Внученька, - это было непривычно для Маши слышать от Лидии Тимофеевны, но сейчас женщина все поняла и подошла к жене погибшего внука. - Отец?
- Да, умер он.
Дарья тоже подошла к ней и обняла, затем посадила за стол и стала успокаивать.
- Одна я осталась. Совсем одна...
- Не одна ты, Машенька, - покачала головой Лидия Тимофеевна, гладя её по голове, как маленькую. - Пока я жива, ты не одна. Дима мой любил тебя, значит, и ты мне как внучка. Семья мы. А семья должна быть рядом и в радости, и в горе.
- Простите меня, бабушка. Простите, - Мария зарыдала, так ей стало стыдно, что тяготилась она заботой о бабушке.
- Ну, ну, пустое всё. Не обижаюсь я, думаешь, не понимаю, как вы сейчас живете? Да так же, как и мы. Как белка в колесе крутитесь. Да сейчас и время страшное какое, сколько мужиков война выкосила, - Лидия Тимофеевна перекрестилась и заплакала, вспомнив внука.
****
Похоронили Николая Степановича, под рыдания Марии. Отца она любила, несмотря на его пьянство, даже несмотря на то, что последние годы он был скорее обузой, чем опорой. Детство, где он носил её на могучих плечах, где от него пахло свежей древесиной и смолой, казалось теперь таким далеким, словно и не было.
Лидия Тимофеевна и Дарья настаивали, чтобы Мария к ним жить пришла, но та отказывалась - у неё хоть и небольшое, но хозяйство, не хочется его туда-сюда таскать, да и дом надо постоянно протапливать. Вон, мороз какой. Отцу едва могилу смогли вырыть, два дня копали с помощью ломов. Изба замерзнет, коли её не протапливать.
А через три дня, когда Дарья пришла с фермы, она увидела Машу, бегущую к ней через всю улицу, размахивавшую каким-то листком. Лицо её было красное, глаза горели, тулуп был нараспашку, несмотря на мороз.
- Маша, ты чего? Неужто за тобой черти гонятся? - Дарья удивилась, увидев подругу такой.
Маша не могла вымолвить ни слова. Она тряслась, кусала губы, пыталась вздохнуть, но грудь сдавливало. А потом она просто сунула бумажку в руки Даше.
Дарья развернула листок, пробежала глазами неровные, торопливые строчки, написанные карандашом, и почувствовала, как ноги становятся ватными.
"...Маша, родная, здравствуй. Наверняка ты не получила мое прошлое письмо, которое я написал сразу же, как очнулся и узнал, что по ошибке похоронку на меня прислали. Однофамилец мой погиб, только имя у него было не Дмитрий, а Данил. А я, едва очнулся, все тебя звал. Когда меня перевезли в госпиталь под Саратовом, и я понял, что надолго здесь останусь, попросил медсестричек написать весточку. Но нет ответа от тебя, видать, не получила ты то письмо. Пишу еще раз - я жив, милая. Жив! Правда, отвоевался, и теперь для меня дорога на фронт заказана. Меня комиссуют, жди домой, думаю, в феврале я приеду. Поцелуй крепко бабушку, небось, она с ума сходит от тоски и печали. Ваш Дима."
- Живой, - выдохнула Даша. - Машка, он живой! Чудо-то какое!
Она обняла подругу и Маша, которая убедилась, что ей это все не снится и не привиделось, наконец смогла вздохнуть с облегчением. Она засмеялась и заплакала одновременно, и подруги закружились посреди улицы, смеясь и плача так громко, что из соседних домов начали выходить люди.
- Живой! Дима живой!
Услышав шум, на крыльцо вышла Лидия Тимофеевна, и её соседка, Кирилловна, закричала:
- Тимофеевна! А Тимофеевна! А я тебе говорила! Чуяло мое сердце! Живой твой-то внучок! В госпитале он!
Маша подбежала к ней, упала на колени рядом, не обращая внимания на холодный снег, и впервые в жизни по-настоящему, без принуждения, прижалась к сухой, пахнущей травами руке бабушки.
- Живой он, слышите? Вернется скоро к нам. Вот, письмо. Я вам сейчас почитаю!
***
Дмитрий вернулся в феврале 1944 года, как и обещал в письме. Поезд пришел на станцию в двадцати верстах от села, и он прошел этот путь пешком, потому что ждать попутной подводы не было сил. Он шел и улыбался морозному воздуху, слушал хруст снега под ногами, думая о том, как он вскоре обнимет бабушку и жену.
В село он вошел под вечер. Первым делом, конечно, он направился к бабушке. Сердце колотилось где-то в горле. Он толкнул калитку, увидел, что в окнах горит свет, и замер.
Из дома вышла фигура в платке, с коромыслом на плече. Кто же это? Фигура обернулась и он увидел Дарью.
- Дима! - ведро выпало из её рук.
- Дашенька... - он шагнул к ней, но взгляд его был растерянный. - А ты... ты почему здесь? Где бабушка? Где Маша? Они живы?
- Живы, конечно. Просто я тут живу пока... - она смутилась, затем спохватилась. - Дима, да заходи, чего же ты стоишь? Бабушка!
В этот момент дверь отворилась, и на пороге показалась Лидия Тимофеевна, опираясь на палку.
Дмитрий бросился к бабушке. Он подхватил её на руки, сухую, легкую, как перышко, и крепко обнял.
- Бабушка! Родная моя! Я вернулся!
Лидия Тимофеевна гладила его по лицу, по плечам, будто проверяя, настоящий ли он, не привиделся ли.
- Вернулся... вернулся, соколик мой... А я думала, не дождусь...
Маша прибежала очень скоро. Услышала от соседей, что Димку видели, идущего к бабушке, и помчалась, не чуя под собой ног. Она влетела в избу, запыхавшаяся, растрепанная, с платком набекрень, и остановилась.
Она смотрела на него, не веря своим глазам. Война изменила его - он стал старше, суровее, в глазах застыла какая-то глубокая, невысказанная боль, но это был он. Её Димка.
- Дима... - прошептала она и, не помня себя, бросилась к нему.
Он обнял её, прижал к себе так сильно, что она охнула, и они стояли, не в силах разомкнуть рук. Лидия Тимофеевна вытерла глаза уголком платка. Даша тихонько вышла в сени, оставив их вдвоем.
Позже, когда уже время перевалило за полночь, Дима и Маша ушли в дом Марии, оставив бабушку и Дарью спать, ведь встреча встречей, а работу никто не отменял. Да и супруги хотели побыть вдвоем, соскучились они шибко.
А наутро Дима спросил, почему Дарья у бабушки живет, а не она. Мария и призналась, что разрывалась между работой и домом, между отцом пьяным и бабушкой, что часто падала с ног от усталости и шла лишь потому, что в селе языками жалили пуще жала, мол, бросила её.
- Дима, я знаю, что клялась тебе и в радости, и в горе. Но... Ты ведь помнишь, как бабушка меня не особо жаловала, да и не было меж нами тепла, ты уж прости...
- Да уж... - он вздохнул тяжело. - Я никогда не мог понять, почему между вами нет душевного тепла? Почему ты, такая бойкая, такая... умеющая заговаривать, с моей бабушкой словно язык проглатывала? И бабушка с тобой тоже... молчите, когда рядом, словно чужие. А сейчас...Ты вот говоришь, что не особо жаловала, а сейчас, выходит, жалует?
- Да. Всё изменилось. Теперь мы родные друг другу люди. И Даша... Она и раньше мне была как сестра, а теперь и подавно такой стала. Знаешь, иногда я даже словно ревную бабушку к ней, но потом вспоминаю, что сама же не искала сближения с ней и все проходит. Даше нужно было жилье, ведь у неё с невесткой не очень отношения. Уж не знаю, какая вожжа под хвост Дашке попала, Лена ведь хозяйка отменная, только наша тихоня с невесткой словно кошка с собакой. А с бабушкой у них сразу общий язык нашелся.
- Ну что же... Были у меня только бабушка и жена, а теперь еще и сестренка появилась, - рассмеялся Дмитрий, обняв жену.
С того дня Дмитрий звал её только "сестренкой". Даша сначала смущалась, а потом привыкла. В этом слове было столько искреннего, братского тепла, что тоска о брате хоть и не проходила, но все же смягчалась.
***
Но вскоре и в доме родителей Даши тоже случилось чудо. В конце лета сорок четвертого вернулся Григорий. Раненый, с перебитой рукой, которая плохо сгибалась, но живой. Елена, услышав, что муж идет по улице, выскочила на крыльцо и, забыв всю свою суровость, бросилась ему на шею с таким криком, что соседи заулыбались.
- Гришенька! Живой! Господи, живой!
Даша смотрела и не могла не признать, что Лена любит её брата. Любит крепко, а что она еще может Грише пожелать? Только вот понимала девушка, что даже с приходом брата она по-прежнему будет чувствовать себя чужой. Нет, она останется с Лидией Тимофеевной. С ней уютно, душевно и тепло. Конечно, она любит родителей, часто навещает сестренок, но у неё есть и другая семья - Маша, Дима и бабушка Лида.
Глава 3 из 3