Кузьма раздосадованный шагал по деревне. Вот еще не было заботы. Донесли парторгу про него. А ведь он и вправду ничего не сделал дурного. Ну хотел позабавиться с городской девкой. Да и кто не захочет. Вон какая вся ладненькая, чистенькая. Не то что деревенские.
Одно его удивляет, парни то куда смотрят. Вроде ослепли совсем. А за ней точно никто не ухлестывает. Как не крути, посматривает Кузьма в ее сторону, заметил бы сразу. А она все время одна. Да ребятишки вокруг нее как вьюны крутятся, до дому каждый день провожают.
В воскресный день деревенская улица была пустынна. Никто никуда не спешил. Хозяйки приделывали свои дела дома. Встали попозже, топили печи, пекли хлеба, а кто то и на пироги замахнулся. Хлебный дух так и плыл над деревней. Не сказать, что люди стали богаче в колхозе жить. Нет, после войны еще не оклемалась деревня. Но хоть хлеб теперь ели досыта, без подмешанной травы.
Кузьме было не до размышлений о послевоенной жизни. Внутри так и свербило от досады. Надо было что-то придумать такое, чтоб и себя обелить и Анну, девку эту гордую наказать. Ему уже ничего от нее не надо было, никаких любовных утех. Просто отомстить за несговорчивость, да так, чтоб слезами умылась. И все это надо было проделать чужими руками, чтоб никто на него не подумал даже.
Он проходил мимо церкви которая давно уже не работала. Сейчас ее использовали вместо гаража, вся церковь была заставлена техникой, которую зимой не использовали. Кузьма иногда заходил во внутрь, смотрел, все ли цело, проходил вокруг. Со стен на него глядели лики святых и от них ему становилось не по себе. Он старался уйти оттуда поскорее, чтоб не видеть укоряющих взглядов.
Да и вообще он это место не любил. Возле сторожки вечно топчется блаженная Нюрка. Вот и сейчас приплясывает, замотанная в лохмотья, увидела его, замахала руками.
-Дядя Кузьма, погоди!
Пришлось остановиться. Все равно ведь не отстанет, так и будет бежать позади, словно собачонка.
- Ну что тебе? - сердито спросил Кузьма, как только Нюрка переваливаясь и путаясь в шали, подбежала к нему.
- Дядя Кузьма, гляди-ко, у тебя руки в крови измазаны.
Кузьма машинально поднял руки, чтоб посмотреть, сплюнул. Ох уж эта Нюрка. Каждый раз, как видит его, так и говорит про рука. А он ведется, смотрит. И откуда только блаженная прознала, что грех за ним водится.
В войну это дело было. Уже в Германии. Стоял Кузьма на посту. И как в часть пацаненок пробрался ночью. Чего ему там надо было. Может украсть чего, а может поесть попросить хотел. Теперь уж не узнаешь никогда. Надо бы задержать его, выяснить, разобраться, а Кузьма взял и выстрелил. Лень ему стало разбираться.
Потом как увидел, мальчишка, будто его старшенький, так и обомлел. Но шкуру свою сберег. Отчитался, что в темноте не видел что парнишка еще, крикнул, чтоб стоял, а он бежать. Думал, что диверсант какой, вот и выстрелил. На ночь все списал. Наказали его, но так, чисто для проформы, война шла, разбираться некогда. Парнишка этот частенько перед Кузьмой, как укор появляется ночами. И поделать он с собой ничего не может. Да вот еще Нюрка , как совесть проснувшаяся.
Домой идти совсем расхотелось. Пошел дальше вдоль деревни.
Верещагин возвращался с фермы, еще затемно за ним прибежали. Разделался там с делами, а на обратном пути скрутило. Старая боль настигла внезапно, как волк из засады. Николай Иванович остановился посреди улицы, пережидая, пока спазм отпустит, и чувствовал, как ледяной пот выступает на лбу, хотя на улице мороз стоял.
В последние дни погода менялась, снег то шел, то переставал, и Верещагин знал: к перемене погоды раны ноют всегда. Но сегодня боль была особенной, глубокой, выворачивающей, такой, от которой хочется выть.
Он свернул Агафьиному дому. Больше идти было не к кому. Только Агафья умела то, чему в медицинских книжках не учат. Он и сам не верил в эти травы до конца, но они помогали. А когда боль застилает глаза, вера становится не важна, главное, чтобы помогло.
Верещагин постучал. Агафья открыла, в темной шали, с лицом спокойным, будто ждала его.
- Заходи, - сказала коротко. - Вижу, прихватило.
В избе было тепло. Агафья усадила его на лавку, сама засуетилась у печи, доставая чугунки, заваривая что-то в глиняной кружке. Николай начал говорить, где у него болит, но Агафья только рукой махнула.
- Сама вижу, - пробормотала она, подавая ему горячий отвар. - Не зажившее болит. Пей.
Он отхлебнул. Горько, терпко, но по телу разлилось тепло, медленное, тягучее, как патока. Боль отступила немного, затаилась, но не ушла совсем.
- Ты бы полежал, - сказала Агафья, садясь напротив. - Дня три. А то гоняешь себя, как молодого.
- Некогда лежать, - усмехнулся Верещагин. - Скотина болеть не перестает. Они помолчали. В печке потрескивали дрова, снег засыпал стекло, делая свет в избе еще более уютным, отгороженным от всего мира.
За окном послышались тяжелые шаги. Кто-то уверенно, по-хозяйски протопал по крыльцу, и в дверь постучали.
Агафья не шелохнулась. Только бровь подняла.
- И кто это к тебе? Я думал, что только один среди дня к тебе не боюсь ходить.- удивился Верещагин.
- Посмотрим, - сказала она, но не торопилась открывать.
Стук повторился. Агафья встала, прошла к двери, отворила. На пороге стоял Кузьма в расстегнутом полушубке, красным от мороза лицом. Увидел Агафью, хотел что-то сказать, но заметил Верещагина, сидящего у печки, и на секунду растерялся.
- О, - сказал он, усмехнувшись, но усмешка вышла неловкой. - Компания. А я к тебе, Агафья, по делу.
- Заходи, - сказала Агафья спокойно. - Раз пришел.
- Чего разболелся, ветеринар? - кивнул Кузьма в сторону Верещагина.
- Старость, раны ноют, - с усмешкой ответил Верещагин.
Агафья поставила перед Кузьмой кружку такую же, как перед Верещагиным, с тем же горьким отваром. Кузьма глотнул, поморщился.
- Гадость какая,- сказал он, отодвигая кружку. - Ты бы, Агафья, чего покрепче держала для гостей.
- Для гостей чай, - ответила она, садясь на свое место. - Для больных травы. Ты зачем пришел?
Кузьма хмыкнул, оглядел избу. низкий потолок, пучки трав под потолком, темные образа в углу, глиняные горшки на полках.
- Да так,- сказал он. Мимо шел. Дай, думаю, зайду, проведаю. А то все бабы судачат Агафья, Агафья, а она человек обыкновенный. Правда, Агафья?
- Правда, - кивнула она, не моргнув глазом.
Кузьма, конечно, не ожидал увидеть здесь ветеринара. Шел он, чтобы поговорить о том самом немецком парнишке, который ему до сих пор спать спокойно ночами не дает. Давно уж собирался, да как-то все не доходил до нее. Что -нибудь да остановит. А вот сегодня встретился с Нюркой, опять внутри все колыхнулось. Дорогой шел, обдумывал, скажет что немец покоя не дает. А что это парнишка был, он не скажет. Это его тайна. Но при ветеринаре об этом не будешь говорить.
Кузьма посмотрел на Верещагина, и в глазах его мелькнуло что-то, не то насмешка, не то предостережение.
- А ты, ветеринар, - сказал он, растягивая слова, - не боишься? К Агафье ходишь, травы пьешь. Люди говорят она ведьма. А ты человек ученый, при должности. Не ровен час пойдут разговоры.
Верещагин отхлебнул отвара, не торопясь. Поставил кружку, усмехнулся.
- Сплетни, Кузьма, - сказал он спокойно. - Одни сплетни. Вот про учительницу тоже сплетни пустили. А она, Клавдию Зыкову на место поставила. Так что сплетни они как снег налетят, наметут, а потом растают.
Кузьма насторожился. Весь его расслабленный вид исчез в одно мгновение, плечи напряглись, глаза сузились.
- Какую Клавдию? - спросил он, и голос его стал тише.
- Зыкову, - сказал Верещагин, не замечая перемены. - Слышал чай, она на учительницу ополчилась, по деревне пошло гулять так и так, училка за тобой бегает, за тобой Кузьма. Не слышал что ли? А учительница девка с характером, при всех ей ответила. При народе. Так что Клавдия теперь притихла. Вот и все сплетни.
Кузьма молчал. Верещагин говорил это не с умыслом, просто к слову, как о пустяке, который стоит упомянуть. Но Кузьма услышал в этих словах другое. Он услышал, что Анна не просто учительница, которая плачет по углам и жалуется парторгу. Она та, кто может поставить на место бабу вроде Клавдии.
В голове у Кузьмы что-то щелкнуло. Не план, пока нет. Но направление. Если Анна сильна, бить ее напрямую нельзя. Она не боится Клавдии. Вот Клавдия-то тут и пригодится. как союзник. У них с Клавдией теперь общий враг. И если они объединятся, то дело выгорит.
- Ну ладно, пойду я. Заболтался тут с вами. А дела-то стоят. Я к тебе, Агафья, в другой раз зайду.
Кузьма поднялся, надел свой полушубок. Посмотрел на ветеринара, словно хотел его с собой позвать. Но тот еще сидел весь распаренный и уходить не собирался. Кузьма попрощался и вышел из избы.
Благодарю за донат неизвестного почитателя моего труда. Спасибо большое. Мне очень приятно, что труд оценен.