В избе Агафьи Верещагин сидел еще долго, хотя уже собирался уходить сразу после Кузьмы. Но что-то удерживало его, не хотелось уходить в холод из этого дома. Он сидел, смотрел на огонь в печи, и думал о Кузьме, о его глазах, когда тот услышал про Клавдию. И о том, что он, Верещагин, сам того не желая, подсказал ему что-то важное. Только вот что, было непонятно.
- Агафья, - сказал ветеринар. - Странный Кузьма какой-то. А если он что-то задумал, что тогда?
Агафья молчала долго. Потом сказала:
- Тогда ему кто-то должен помешать. Не я. Не ты. Тот, кого он не боится.
- Кто же это?
- Не знаю, - ответила Агафья. - Но такие люди есть. Всегда есть.
Она встала, подошла к окну, посмотрела на улицу. Кузьму уже не было видно. Зачем приходил, не просто же так, посидеть да поговорить. Видно Верещагин ему помешал. Ну если надо, так еще придет. И нечего о нем зря думать.
Агафья подошла к печи. Золотистое зарево озарило ее лицо. Она взяла кочергу и начала выкатывать из печи картошку, которая пеклась почти у самого чела в горячей золе и мелких раскаленных угольках. Ладони, привычные к жару, ловко прихватывали картошку, перекидывая ее с руки на руку, горячую, подпеченную с одного бочка до углей. Одну за другой укладывала ее в глубокое блюдо.
На столе, выскобленном до блеска, блюдо заняло своё почётное место. Агафья взяла картофелину, тяжёлую, плотную. Короткий удар кулаком и кожа лопается, обнажая белоснежную мякоть. Крахмалистое облако поднимается в воздухе, сладкий аромат печеной картошки наполняет избу. Она рассыпается, как сокровище, нежная, пушистая, горячая.
Она придвинула картофелину ближе к Николаю Ивановичу.
- Ешь. Тебе силы нужны.
Потом, не говоря ни слова, вышла в сени с миской, быстро вернулась. Квашеная капуста, обсыпанная льдинками , словно каменьями драгоценными. Она и миску поставила поближе, протянула ложку. Агафья угощала ветеринара, как гостя и уговаривалась, что капуста в этом году славная получилась, хрусткая, в меру соленая. И картошка рассыпчатая.
Николай усмехнулся, взял картофелину, обжигая пальцы, перекидывая из руки в руку.
- Ты, Агафья, знаешь, - разоткровенничался он он, - а ведь я к тебе, наверное, не только за лечением прихожу.
Она замерла на мгновение, но быстро взяла себя в руки, уселась напротив.
- А за чем же? - спросила ровно.
- Не знаю, - ответил он, глядя куда-то мимо нее. - Может, за разговором. За тишиной. Тут у тебя как в другом мире. Выйдешь за порог, люди, сплетни, начальство, скотина. А у тебя тихо. И ты сама не такая.
- Какая не такая? - спросила Агафья, и в голосе ее прозвучало что-то, чего она сама не ожидала. Не испуг, нет. Осторожность. Но не та, которой она отгораживалась от людей, а другая, будто она прислушивалась к чему-то внутри себя, чего давно не слышала.
- Сказать? Верещагин повернулся к ней. - Ты настоящая. Без притворства.
Агафья молчала. Она смотрела на его руки крупные, сильные, с обломанными ногтями. Руки человека, который умеет делать дело, который привык к труду, но не зачерствел в нем. Она поймала себя на том, что рассматривает эти руки, и вдруг отвела взгляд, будто ее застали за чем-то постыдным.
- Ты бы поел, - негромко повторила она, кивнув на картошку. - Остынет.
Николай взял еще одну картошину, разломил пополам, предложил ей. Она покачала головой, но он положил половину на край стола, рядом с ее рукой.
- Ешь, - повторил он. - Я один не буду. Нехорошо как-то.
Она не взяла, но и не убрала. Так и лежала половина картофелины на столе, рядом с ее ладонью, и Агафья смотрела на нее, чувствуя что-то странное, давно забытое. Будто кто-то заботу проявил. Простую, человеческую. Без просьбы, без выгоды. Просто взял и поделился.
- Агафья, - сказал он, и голос его прозвучал как-то иначе, мягче, чем обычно. - А можно, я еще посижу? Идти не хочется. А у тебя тут тепло.
Она кивнула. Не сказала ни слова, но кивнула, и в этом кивке было что-то, что заставило ее саму удивиться. Она не гнала его. Не говорила “Иди, Пора уже. И так засиделся.”. Не придумывала отговорок, как делала всегда, когда кто-то задерживался у нее дольше, чем нужно. Она молчала, и это молчание было согласием.
Они сидели в полутьме. За окошком начало смеркаться. Агафья не зажигала лампу. Темнота сближала, делала слова необязательными. Агафья смотрела на его руки, лежащие на коленях, и чувствовала, как в груди разливается что-то теплое, медленное, будто тот отвар, который она давала ему, но только не в ногах, не в спине, а где-то глубже, там, где она давно уже ничего не чувствовала.
- Скажи, - спросил он негромко, - а ты одна не боишься? В такой глуши, на отшибе?
- Чего бояться? - ответила она. - Звери не трогают. А люди боятся сами. К ведьме ночью не пойдут.
- А я пришел тогда среди ночи, - сказал он.
- Ты другое дело, - тихо ответила она и сама не поняла, что хотела сказать этими словами. Или поняла, но не призналась себе. - Тебе пора, наверное.
Он не засобирался. Посидел еще, потом поднялся, но медленно, будто нехотя.
Согласился, что пора. Надел полушубок. Агафья стояла у печи, не провожала до порога.
- Приходи, - сказала она, и голос ее чуть дрогнул. - Как заболит, так и приходи. Или так, поговорить если охота будет.
- Приду, - ответил он. - Обязательно. Только ты меня и спасаешь.
Он открыл дверь, и в избу ворвался морозный воздух, белое облако пара, и на мгновение стало холодно, неуютно, будто что-то хорошее уходило. Верещагин шагнул за порог, обернулся.
- Спасибо тебе, Агафья. За всё.
- Не за что, - ответила она, и он услышал в ее голосе что-то, чего не слышал никогда. Будто она хотела сказать еще что-то, но не сказала.
Он ушел. Агафья закрыла дверь, задвинула засов, но еще долго стояла, прижавшись лбом к холодной притолоке. В избе пахло им, махоркой, лошадьми, еще чем-то мужским, крепким, от чего в груди становилось тепло и странно.
Агафья села на лавку. Она не понимала, что с ней происходит. Сколько лет она уже одна живет. Привыкла к одиночеству, как к своей коже. Привыкла, что люди сторонятся, привыкла, что помогает она всем, а к ней никто не приходит просто так, без беды.
А этот пришел. Посидел, поговорил. И уходить не хотел. И она не хотела, чтобы он уходил. Она сейчас, когда дверь закрылась, вдруг поняла: ей хотелось, чтобы он остался. Еще на час, на два, на всю ночь, неважно. Просто сидеть рядом, слушать его голос, спокойный, ровный. Чувствовать тепло его рук, даже не прикасаясь, а просто зная, что они рядом.
Она испугалась. Не его, себя. Этого чувства, которое поднималось откуда-то из глубины, из того места, где она давно все заморозила, засыпала землей, заростила травами. А оно оказалось живым. Оно дышало, оно тянулось к свету.
- Глупая, - сказала она себе вслух. - Старая, глупая баба. Ишь чего удумала, ведьма.
Но в голосе ее не было злости. Было удивление. И еще что-то, похожее на надежду, такую робкую, такую нежную, что она боялась даже думать о ней, чтобы не спугнуть.
Она встала, подошла к окну. За стеклом уже совсем стемнело, ночь, снег перестал, и звезды высыпали на небо, крупные, яркие, зимние. Где-то там, за деревней, шел Верещагин, один, по скрипучему снегу домой. А она стояла и думала о том, что завтра он, может быть, придет снова. Или не придет. И от этой мысли ей стало холодно, хотя от печи еще шел жар..
- Господи, - прошептала она, сама не зная, молитву ли говорит, или просто имя произносит. - Господи, что же это такое делается со мной.
Она отошла от окна. Зажгла лампу. Тусклый свет осветил избу, образа в углу, пучки трав под потолком, простой деревянный стол, на котором лежала половина остывшей картофелины. Агафья посмотрела на нее, и губы ее тронула улыбка, несмелая, непривычная, такая, какой никто не видел у нее много лет.
Она легла на печь, укрылась старым тулупом, закрыла глаза. В темноте, словно наяву она увидела лицо Николая Ивановича, когда он сказал: “Ты настоящая”. Она повторила это слово про себя, беззвучно, пробуя на вкус, как пробуют незнакомое блюдо, боясь обжечься.
- Настоящая, - прошептала она в темноту. - Живая.
За окном звезды зажигались одна за другой. Ночь укрыла Ветлянку черным покрывалом с золотыми звездами. Завтра наступит новый день. И в этом дне будет что-то такое, чего не было вчера. Что-то, чему Агафья еще не дала имени, но что уже росло в ней, как росток в оттепель, медленно, нежно, неудержимо.
Верещагин в это время уже подходил к своему дому. Мороз обжигал лицо, но он не чувствовал этого. В голове крутился разговор с Агафьей, представлялась горячая рассыпавшаяся картофелина, которую женщина подвинула ему. Где-то вдалеке лаяли собаки, и снег скрипел под ногами, выдавая каждый шаг. На душе у него было хорошо и спокойно, пожалуй, впервые за долгое время.