Свекровь сказала перейти на «раздельный бюджет». Я не спорила
— Игорек, вы с Леной совсем запутались с финансами, — Галина Васильевна сидела на моем диване, сложив руки на груди. — Она тратит слишком много. Переходите на раздельный бюджет.
Я стояла у плиты, доваривала суп. Слышала каждое слово.
Игорь сидел, смотрел на мать как удав на кролика и кивал.
— Я и сам думал, мам, — сказал он. — Вечно у нее то косметика, то тряпки какие-то.
Я смотрела в кастрюлю. Мои сорок пять тысяч. Его восемьдесят. Косметика, которую я покупала раз в три месяца. Тряпки, как он называл мою единственную куртку, купленную две зимы назад.
— Лена, ты слышишь? — Галина Васильевна повернулась ко мне. — Я тебе добра желаю. Сама будешь знать, сколько тратишь. А Игорек пусть свои деньги копит. На мужские нужды.
Я выключила плиту. Вытерла руки.
— Хорошо. Будет раздельный бюджет.
Игорь удивленно поднял брови. Мать улыбнулась и кивнула.
— Вот и умница, — сказала она. — А то некоторые невестки только и умеют, что мужнину зарплату проедать.
Я поставила тарелку супа перед свекровью. Перед Игорем. Себе не налила.
— А ты? — спросил Игорь.
— Я потом, — ответила я. — У меня аппетита нет.
Я смотрела, как они едят. Суп, который я сварила из продуктов, купленных на мои деньги. Хлеб, который я купила вчера. Сметана, которую я достала из холодильника.
Пять лет. Пять лет я вела этот дом. Считала каждую копейку. Его зарплата уходила на его же карту. Моя — на еду, коммуналку, бытовую химию, его рубашки, подарки его матери на праздники.
Я заварила чай, поставила на стол. Галина Васильевна взяла чашку.
— Игорек, ты главное настройся, — сказала она. — Женщина должна знать меру. А то некоторые думают, что вышли замуж — и всё, можно расслабиться.
Я смотрела на ее пальцы, обхватившие чашку. На ее идеальный маникюр. Сделанный в салоне, который я ей оплачивала на прошлый день рождения.
— Я пойду в магазин. Вам еще что-то нужно?
— Купи сметаны, — бросила свекровь. — Эта какая-то жидкая.
Я взяла сумку. И ключи от квартиры, которую мы снимали на мои деньги и его, но коммуналку всегда платила я.
Я шла по улице и считала.
Пять лет. Шестьдесят месяцев. Каждый месяц я отдавала на семью почти всю зарплату. Сорок пять тысяч. Иногда больше — премию. Иногда меньше — если болела.
Я зашла в магазин. Взяла корзину.
Сметану для свекрови. Хлеб. Масло. Молоко. Курицу на ужин.
Потом я поставила корзину на место. Взяла другую.
И купила только то, что нужно мне. Йогурт. Яблоки. Творог. Сыр, который люблю только я. Кофе, который Игорь называет «девчачьим».
Дома я разложила покупки. Свекрови — сметану. Игорю — хлеб и масло. Себе — все остальное в отдельный пакет.
— А это что? — спросил Игорь, увидев мой пакет.
— Мое, — сказала я. — У нас раздельный бюджет. Я купила продукты для себя.
Он усмехнулся.
— Ты чего, серьезно?
— Вполне, — я убрала пакет в холодильник, на отдельную полку. — Твоя мама сказала раздельный. Я не спорю.
Галина Васильевна посмотрела на меня, поджала губы.
— Это ты так шутишь, что ли?
— Нет, — я села за стол. — Я вас услышала. Я буду тратить только свои деньги. На себя.
— Лена, прекрати. Мама же просто совет дала.
— И я последовала совету. Или вы против?
Они переглянулись. Я встала, взяла чашку, налила себе чай. Свой чай. Из своей пачки.
Галина Васильевна молча допила чай и ушла.
Игорь подошел ко мне, когда я мыла посуду.
— Ты чего устроила? — спросил он. — Мама расстроилась.
— Она же хотела как лучше, — сказала я. — Чтобы я не тратила твои деньги. Вот я и не трачу.
— Мои? — он усмехнулся. — Ты же свои тратила. Мои я копил.
Я выключила воду. Посмотрела на него.
— Ты копил? А кто платил за квартиру? За еду? За твои рубашки? За подарки твоей маме?
— Я тоже платил.
— Когда? Ты дал мне пять тысяч в прошлом месяце. Напомнить, на что они ушли? На твои же лекарства, когда ты заболел.
Он замолчал.
— Ладно, — сказал он. — Играй в свои игры. Посмотрим, как ты без меня справишься.
— Я пять лет справлялась, — ответила я. — А вот ты без меня посмотрим.
Прошла неделя.
Я покупала только себе. Йогурты, фрукты, овощи. Готовила на одну порцию.
Игорь сначала смеялся. Заказывал доставку. Ходил в кафе. Потом деньги кончились.
— Лен, у тебя есть что поесть? — спросил он вечером, заглянув в холодильник.
— Есть, — ответила я, не оборачиваясь от ноутбука.
— А мне?
— Ты не покупал. У нас раздельный бюджет.
— Ты серьезно? — он повысил голос. — Я твой муж. Ты должна меня кормить.
Я закрыла ноутбук. Посмотрела на него.
— Должна? Это твоя мама сказала? Она же советовала раздельный бюджет. Чтобы я не тратила твои деньги. Я не трачу. А ты свои, видимо, уже потратил.
— На что? — он разозлился. — На нормальную жизнь! Я не собираюсь есть твои йогурты!
— И не надо. Мои йогурты для меня.
Достала из холодильника ужин. Салат, запеченную рыбу. Села за стол.
Он стоял, смотрел на мою тарелку.
— Ты хоть бы хлеба купила, — сказал тихо.
— Я купила. Себе. Буханка стоит пятьдесят рублей. У тебя есть пятьдесят рублей?
Он молчал.
Ела медленно. Смотрела в одну точку. Руки не дрожали. В первый раз за много лет.
Вечером он позвонил матери.
Слышала его голос из комнаты. Сначала тихий, потом громче.
— Мам, она вообще ничего не покупает! Я третий день на дошираках!
Что-то ответила Галина Васильевна.
— Но она же моя жена! — закричал Игорь. — Я не для того женился, чтобы голодать!
Я закрыла дверь спальни. Села на кровать.
Вспомнила, как пять лет назад мы сидели в кафе, и он сказал: «У нас всё будет общее. И деньги, и радости, и горе». Я поверила. Я всегда верила.
А потом пришла его мама. И начала: «Игорек, а почему ты ей даешь так много?», «Игорек, она же транжирит», «Игорек, держи деньги при себе».
Я слышала, как он вышел из кухни. Как закурил на балконе. Как снова набрал мать.
— Не знаю, что делать, — сказал он. — Она меня игнорирует. Я ей говорю, а она молчит.
Легла. Закрыла глаза.
Утром встала рано. Сварила кофе. Свой кофе. Свой завтрак.
Игорь вышел из спальни, посмотрел на мою чашку.
— Лен, — сказал он тихо. — Давай поговорим.
— Давай, — я села за стол.
— Ты серьезно так и будешь?
— Я делаю то, что ты хотел. Раздельный бюджет.
— Я не это хотел сказать. Мама просто...
— Мама просто решила, что я слишком много трачу, — перебила я. — Хотя тратила я на нас. А ты тратил на себя. И на маму. Я видела выписку.
Он побледнел.
— Какую выписку?
— Из банка. Ты переводишь ей по двадцать тысяч каждый месяц. А мне сказал, что копишь.
— Это мои деньги, — сказал он. — Я имею право.
— Имеешь, — кивнула я. — Поэтому я и не прошу у тебя ничего. Я живу на свои. А ты — на свои.
— Но я не могу жить на то, что остается! — он повысил голос.
— А я могла пять лет? — спросила я. — Сорок пять тысяч на двоих. На еду, коммуналку, твои рубашки, подарки твоей маме. Ты хоть раз спросил, хватает ли мне? Хоть раз сказал: «Лен, возьми мои, не экономь»?
Он молчал.
— Я устала, — сказала я. — Я устала быть той, кто тянет. Той, кто должен. А ты просто живешь и не замечаешь.
— Я замечаю, — тихо сказал он.
— Нет, — я покачала головой. — Ты заметил только когда у тебя закончилась еда. Когда твоя мама перестала тебя кормить. А до этого тебе было всё равно.
Я встала, взяла сумку.
— Я ухожу, — сказала я. — Поживу у Оксаны.
— Что? — он вскочил. — Ты уходишь? Из-за еды?
— Из-за того, что меня не видят. Пять лет меня не видят. Я была для вас кошельком. И прислугой. А теперь я стала человеком, который ест свои йогурты. И это вас бесит.
Я надела куртку.
— Кать, — он схватил меня за руку. — Не уходи. Я всё понял. Я поговорю с мамой. Мы всё изменим.
— Ты понял только то, что тебе нечего есть, — сказала я. — А не то, что я пять лет тащила нас на своих плечах.
Я выдернула руку. Открыла дверь.
— Когда поймешь это — позвони. А пока не звони.
Дверь закрылась.
Прошло две недели.
Я живу у Оксаны. Она не берет с меня деньги за жилье, но я плачу за продукты. Свои. Свои деньги. Своя еда.
Игорь звонит каждый день. Сначала требовал вернуться. Кричал, что я эгоистка. Что я бросила его из-за какой-то еды.
Потом голос стал тише. Он сказал, что поговорил с мамой. Что она больше не будет вмешиваться. Что он всё понял.
Я слушала и молчала.
Сегодня он прислал сообщение: «Я перевел тебе деньги. На еду. Прости, что не замечал. Пожалуйста, вернись».
Я посмотрела на сумму. Двадцать тысяч.
За две недели он понял, что его восемьдесят тысяч, которые он тратил на себя и маму, не такие уж большие. Что коммуналка, еда, бытовая химия это не «мелочи». Что женщина, которая тянет дом, не «транжира».
Но я не уверена, что он понял главное.
Он понял, что ему нечего есть. А не то, что я пять лет отдавала ему всё, а он даже не заметил.
Я пока не вернулась.
Я сижу на кухне у Оксаны, пью чай. Свой чай. Своя кружка. И думаю: если я сейчас вернусь, что изменится? Он испугался. Но надолго ли?
Он сказал, что мама больше не будет вмешиваться. Но мама всегда будет его мамой. И она всегда будет считать, что я должна, обязана, обязана.
Я не знаю, что делать.
Свекровь говорит, что я поступила жестоко, бросив мужа голодным. Или правильно показала, что слова имеют последствия?