Свет был повсюду. Он лился отовсюду и ниоткуда, переливался, пульсировал, играл всеми цветами, какие Нина Петровна знала, и теми, которых не знала. Красный, синий, зелёный, жёлтый, золотой, оранжевый, фиолетовый — они смешивались, расходились, снова сливались, и от этого кружения голова шла кругом, но не от дурноты, а от восторга.
Они стояли на пороге, не решаясь сделать шаг. Позади была стена — гладкая, серая, без двери, без кнопки, без намёка на то, что здесь когда-то был проход. Впереди — этот удивительный, невозможный мир, который открылся перед ними. Нина Петровна сжимала Витину руку так сильно, что, наверное, ему было больно, но он не говорил. Он тоже смотрел, не отрываясь.
— Господи, — прошептала она. — Что это? Мы в раю?
— Не знаю, — ответил Витя. Голос его прозвучал глухо, как будто он говорил из другой комнаты. — Но это не коридор. И не зал. Это что-то другое. Что-то, для чего у нас слов нет.
Вокруг них танцевали искры. Маленькие, золотые, они кружились в воздухе, как светлячки в летнюю ночь. Нина Петровна протянула руку, и одна искра коснулась её пальца — тёплая, живая, она вспыхнула ярче и погасла. На мгновение ей показалось, что она слышит голос. Не слова, не звук, а что-то далёкое, знакомое, как из детства.
— Витя, — она повернулась к мужу. — Ты слышишь?
— Что?
— Голоса. Как будто... как будто кто-то говорит. Но я не понимаю.
Он прислушался. Гудение, которое было в коридорах, исчезло. Вместо него была тишина. Но не пустая — живая, наполненная. Как в лесу, когда замираешь и слышишь, как дышит земля.
— Ничего не слышу, — сказал он. — Но я чувствую. Как будто... как будто мы не одни.
Она огляделась. Зал был огромным, круглым, с высоким куполом, который терялся где-то в вышине, в переливающемся свете. Стены не были стенами в привычном смысле — они текли, менялись, переливались, как вода в реке, как облака в небе. Пол под ногами был тёплым, слегка вибрировал, и от этой вибрации по ногам разливалось приятное тепло, которое поднималось выше, выше, достигало сердца и там замирало.
— Витя, — она сделала шаг вперёд. — А где дверь? Мы можем вернуться?
Он обернулся. Там, где они вошли, была стена. Гладкая, серая, без единой неровности. Ни кнопки, ни ручки, ни щели. Как будто её никогда и не было.
— Нет, — сказал он. — Обратно не вернуться. Только вперёд.
— А если это ловушка? — она испугалась. — Если нас заманили?
— А если это выход? — он взял её за руку. — Мы уже здесь. Мы уже внутри. Надо идти.
Она смотрела на этот удивительный мир, на эти переливающиеся краски, на эти золотые искры, которые кружились вокруг, и вспоминала. Вспоминала своё детство, когда она была маленькой девочкой в деревне, до Революции, когда ещё жила её бабушка. Бабушка рассказывала сказки про лесных духов, про свет, который ведёт путников, про огоньки, которые появляются в лесу в самую тёмную ночь и выводят к дому.
— Бабушка говорила, — сказала она тихо, — что есть на свете такие места, где время останавливается. Где можно увидеть то, что было, и то, что будет. Где живут те, кто знает больше, чем люди.
— И ты верила? — спросил Витя.
— Верила, — она кивнула. — А потом выросла, забыла. Думала, что это сказки. А теперь вот — смотрю и не верю, что мы здесь.
— Мы здесь, — он сжал её руку. — И это не сказка.
Они сделали ещё шаг. Свет вокруг них сгустился, стал плотнее, и вдруг — впереди, метрах в пяти, начали формироваться фигуры. Сначала расплывчатые, неясные, как в тумане. Потом чётче, яснее. Люди. Трое. Они стояли, смотрели на Нину и Витю без страха, с интересом, как на старых знакомых, которых не видели много лет.
Нина Петровна замерла. Витя встал перед ней, заслонил собой.
— Не бойтесь, — сказал один из них. Голос был мужским, с иностранным акцентом, но слова разборчивые. — Мы не причиним вам вреда.
— Кто вы? — спросил Витя.
— Мы те, кто построил это место, — ответил другой голос, тоже мужской, с другим акцентом. — Мы ждали вас.
Они подошли ближе. Нина Петровна разглядела их. Двое были европейской внешности — высокий мужчина с седыми волосами и женщина с короткой стрижкой, в очках. Третий — азиат, с тёмными волосами и серьёзными глазами. Одежда на них была странная — не такая, как носили в их время. Нина Петровна никогда не видела таких тканей, таких покроев.
— Вы из СССР? — спросила женщина.
— Да, — ответила Нина Петровна. — А вы?
— Мы из разных мест, — сказал азиат. — Я из Японии. Ганс из Германии. Фрида тоже из Германии. Мы — учёные.
— Учёные? — переспросил Витя. — Какие учёные?
— Физики, — сказал тот, кого назвали Гансом. — Инженеры. Математики. Мы строили машину времени.
Нина Петровна почувствовала, как у неё подкосились ноги. Машина времени. Она слышала о таком в книгах, которые читала, когда работала в библиотеке. В научной фантастике. Уэллс, Беляев, Ефремов. Но чтобы наяву...
— Вы шутите? — спросила она.
— Нет, — ответила Фрида. — Мы не шутим. Это наша работа. Наша жизнь. Наша тюрьма.
— Тюрьма? — Витя нахмурился. — Как это — тюрьма?
Ганс вздохнул, посмотрел на своих спутников. Те кивнули.
— В тысяча девятьсот сорок четвёртом году, — начал он, — мы работали на правительство. Я — в Германии. Хироши — в Японии. Фрида — тоже в Германии. Нас заставили. Сказали: «Построите машину времени — будете жить. Не построите — умрёте».
— Гитлер? — спросил Витя.
— Гитлер, — кивнул Ганс. — И те, кто был в Японии. Они хотели использовать нашу работу для войны. Чтобы изменить прошлое. Чтобы выиграть войну и поработить человечество.
— Мы не могли этого допустить, — сказал Хироши. — Мы учёные. Мы создаём только для жизни, а не для смерти.
— Мы отказались, — добавила Фрида. — И тогда они приказали нас уничтожить.
— Как же вы спаслись? — спросила Нина Петровна.
— Мы уже построили машину, — ответил Ганс. — Не для войны. Для наблюдения. Мы успели спрятаться здесь, в бункере, который замаскировали под дуб. Технология маскировки была нашей разработкой. Она опережала время.
— И вы жили здесь? — Витя оглядел зал. — Всё это время?
— Да, — кивнул Хироши. — Мы работали. Улучшали машину. И ждали.
— Кого?
— Тех, кто сможет войти, — сказала Фрида. — Кто не испугается лабиринта. Кто не бросит друг друга. Кто пройдёт испытание.
— Мы видели вас, — сказал Ганс. — Как вы нашли провод. Как вы пытались открыть дверь. Как вы бросали монету. Как шли по коридорам. Мы наблюдали. Мы верили, что вы дойдёте.
— Вы наблюдали? — Нина Петровна не знала, радоваться ей или бояться. — Всё это время?
— Мы ждали, — повторил Хироши. — Много лет. Мы состарились. Мы умираем. Наше время кончается.
— Вы — последние, — сказала Фрида. — Кто войдёт сюда. Машина времени покажет вам всё, что вы захотите увидеть.
Нина Петровна смотрела на троих незнакомцев и не знала, что думать. Они говорили на ломаном русском, но слова понимались легко, как будто она всю жизнь слышала этот язык. Витя стоял рядом, держал её за руку, и она чувствовала, как он напряжён, как его пальцы сжимают её ладонь.
— Вы сказали, что ждали нас, — произнёс Витя. — Сколько?
— Много лет, — ответил Ганс. — Мы перестали считать.
— Мы построили этот бункер в тысяча девятьсот сорок четвёртом, — добавил Хироши. — Тогда нам было по двадцать пять, по тридцать. Теперь мы стары. Как вы.
— Наше время кончается, — сказала Фрида. — Мы чувствуем. Машина времени забирает силы. Мы отдали ей свою жизнь.
Нина Петровна посмотрела на них внимательнее. Да, они были стары. Морщины, седые волосы, сгорбленные плечи. Но глаза — глаза были молодыми. Живыми. В них горел огонь, который она видела у Вити, когда он рассказывал о войне, о строительстве дачи, о сыне.
— Вы говорите, что строили машину времени для Гитлера? — спросила она.
— Для нацистов, — кивнул Ганс. — И для японских милитаристов. Они хотели изменить прошлое. Сделать так, чтобы они победили.
— Но мы не могли, — сказал Хироши. — Мы учёные. Мы знаем, что время нельзя менять. Можно только наблюдать.
— А если бы изменили? — спросил Витя. — Что было бы?
— Катастрофа, — ответила Фрида. — Время не прощает вмешательства. Мы видели. Наши расчёты показали: если изменить прошлое, настоящее исчезнет. Не будет ни вас, ни нас, никого. Конец света.
— Поэтому вы отказались?
— Поэтому, — кивнул Ганс. — И тогда они приказали нас уничтожить. Но мы успели. Мы спрятались здесь.
— А как вы выбрали это место? — Нина Петровна оглядела зал. — Под дубом? Почему здесь?
— Дуб старый, — сказал Хироши. — Ему больше двухсот лет. Он был здесь, когда мы пришли. Он будет здесь, когда нас не станет. Деревья — лучшие хранители тайн. Они не говорят.
— Мы замаскировали бункер,построили его глубоко под землёй, — добавил Ганс. — Технология, которая опередила время. Никто не нашёл нас. Никто не искал.
— А провод? — спросила Нина Петровна. — Провод, который привёл нас?
— Мы его проложили, — сказала Фрида. — Много лет назад. Мы ждали, когда кто-то придёт. Когда кто-то найдёт.
— Но почему мы? — спросил Витя. — Почему не кто-то другой?
— Другие боялись, — ответил Ганс. — Мы видели. Люди приходили к дубу. Заглядывали в дупло. Но боялись лезть. А вы не испугались.
— Ты, — Хироши посмотрел на Нину Петровну. — Ты первая пришла. Ты нашла провод. Ты вошла в дупло. Ты открыла дверь.
— Я испугалась, — призналась Нина Петровна. — Я убежала.
— Но ты вернулась, — сказала Фрида. — С ним. Вместе. Вы не бросили друг друга.
— Мы наблюдали, — добавил Ганс. — Как вы копали яму. Как нашли провод. Как шли к дубу. Как вы бросали монету. Как искали выход. Вы не ссорились. Вы не бросали друг друга. Вы шли вместе.
— Это и есть испытание? — спросил Витя.
— Да, — кивнул Хироши. — Лабиринт — не просто коридоры. Это проверка. Многие не проходят. Ссорятся, паникуют, бросают друг друга. А вы — нет.
— Вы прошли, — сказала Фрида. — Поэтому вы здесь.
Нина Петровна смотрела на них, и в голове её крутились вопросы. Она хотела спросить про войну, про Гитлера, про то, как они выжили. Но Витя опередил.
— А что теперь? — спросил он. — Что будет с нами?
— Что хотите, — ответил Ганс. — Машина времени покажет вам всё, что вы захотите увидеть. Ваше прошлое. Ваше детство. Вашу молодость. Войну. Мир. Всё.
— А мы сможем вернуться? — спросила Нина Петровна. — К себе домой? На дачу? К Клаве?
— Сможете, — кивнул Хироши. — Когда закончите. Машина вернёт вас туда, откуда вы пришли.
— А вы? — спросил Витя. — Что будет с вами?
Ганс, Хироши и Фрида переглянулись. В их взглядах было что-то, что Нина Петровна не сразу поняла. Смирение. Усталость. И облегчение.
— Наше время кончилось, — сказал Ганс. — Мы сделали всё, что могли. Мы ждали. Вы пришли.
— Машина времени забирает силы, — добавила Фрида. — Мы отдавали ей всю нашу жизненную энергию. Мы отдали ей свою жизнь. Теперь — всё.
— Мы уходим, — сказал Хироши. — Туда, где нет войны. Где нас ждут.
— Куда? — Нина Петровна не поняла.
— Не важно, — улыбнулся Ганс. — Главное, что мы сделали своё дело. Машина времени будет работать для вас. А потом — остановится. Навсегда. И самоуничтожится.
— А вы? — Витя шагнул к ним. — Вы останетесь?
— Мы исчезнем, — сказала Фрида. — Как только вы закончите. Наше время вышло.
— Не уходите, — Нина Петровна протянула руку. — Вы же столько ждали. Вы заслужили...
— Мы заслужили покой, — перебил Ганс. — Мы устали. Мы хотим отдохнуть.
— Мы увидим вас? — спросил Витя. — Когда вернёмся?
— Нет, — покачал головой Хироши. — Нас не будет. Машина погаснет. Бункер полностью исчезнет и не останется ни одной молекулы. Останется только дуб. Старый дуб, который помнит всё.
— И вы? — Нина Петровна чувствовала, как к горлу подступают слёзы. — Вы будете помнить?
— Мы будем там, где нет времени, — сказала Фрида. — Где нет страха. Где нет войны. Мы будем свободны.
Она подошла к пульту, коснулась светящейся панели. Экран засветился ярче, и на нём замелькали даты. 1914, 1917, 1941, 1945, 1963. Годы, которые Нина Петровна знала. Годы её жизни.
— Выбирайте, — сказал Ганс. — Куда вы хотите пойти?
Нина Петровна подошла к пульту. На светящихся панелях были годы — 1914, 1917, 1921, 1939, 1941, 1945, 1950, 1963, 1976. Она протянула руку, коснулась 1917.
— Сначала я, — сказала она. — Моё детство. Революция. Бабушка.
— Хорошо, — кивнул Витя. — Потом я. Мой отец. Первая мировая.
— Потом война, — она посмотрела на 1941. — Наша война.
— Потом мир, — он коснулся 1945. — Наша жизнь.
— А потом? — спросила она.
— А потом мы вернёмся, — он сжал её руку. — Сюда. И будем жить дальше.
Фрида нажала на панели несколько кнопок. Свет в зале изменился, стал ярче, плотнее. Золотые искры закружились быстрее. Нина Петровна чувствовала, как что-то подхватывает её, как время начинает течь иначе.
— Держитесь за руки, — сказал Хироши. — Не отпускайте друг друга. Что бы вы ни увидели — помните, вы вместе.
— Если станет тяжело, — добавил Ганс, — вы можете вернуться. В любой момент.
— Не вернёмся, — сказал Витя. — Мы должны всё увидеть.
— Мы должны, — кивнула Нина Петровна.
Фрида нажала последнюю кнопку. Свет стал ослепительным. Нина Петровна зажмурилась, чувствуя, как Витя сжимает её руку. Она знала — он не отпустит. Никогда.
Когда Нина Петровна открыла глаза, вокруг была деревня. Та самая, где она родилась и прожила первые десять лет своей жизни. Она узнала её сразу — по запахам, по звукам, по тому особенному свету, который бывает только в детстве и который невозможно забыть.
Деревня стояла на холме, и с него было видно всё — поля, лес, реку вдалеке, церковь с колокольней, которая, казалось, упиралась в небо. Дома были деревянными, с резными наличниками, с палисадниками, где росли подсолнухи и мальвы. Улица была широкая, пыльная, с колеями от телег. Где-то лаяла собака, где-то мычала корова, где-то кричал петух.
Нина Петровна стояла на краю деревни, держась за Витину руку, и смотрела на эту картину, которая была её прошлым. Её детством. Её памятью.
— Витя, — она повернулась к мужу. — Я здесь родилась. Здесь.
— Красиво, — сказал он. — Спокойно.
— Да, — она кивнула. — До войны было спокойно.
Они пошли по улице. Нина Петровна узнавала каждый дом, каждое дерево, каждую калитку. Вот дом тёти Матрёны, где всегда пахло пирогами. Вот дом дяди Кузьмы, который держал самую большую лошадь в деревне. Вот колодец, где женщины собирались по вечерам, обсуждали новости, пели песни.
А вон там, в конце улицы, стоял её дом. Маленький, но уютный, с крыльцом, на котором бабушка любила сидеть по вечерам, перебирая горох или вязать носки. С палисадником, где росли её любимые цветы — ноготки, ромашки, мальвы. С окнами, которые всегда были чистыми, потому что бабушка мыла их каждую субботу.
— Вон наш дом, — сказала Нина Петровна, показывая рукой. — Видишь?
— Вижу, — Витя смотрел туда, куда она показывала. — Красивый.
— Бабушка его любила, — она улыбнулась. — Говорила: «Дом — это лицо семьи. Если он чистый, значит, и в семье порядок».
Из дома вышла девочка. Лет шести, в ситцевом платьице, босиком, с растрёпанными светлыми волосами. Она бежала по дорожке к калитке, что-то крича, смеясь. Нина Петровна узнала её. Это была она. Маленькая Нина.
— Бабуль! — кричала девочка. — Бабуль, иди скорее! Там люди идут! Много! С флагами!
Из дома вышла старушка в тёмном платье, в белом платке, с добрым, морщинистым лицом. Нина Петровна узнала её. Это была её бабушка — Марья Ильинична. Та, которая рассказывала сказки. Та, которая кормила её, когда нечего было есть. Та, которая умерла в голодном 1921-м, отдав последний кусок хлеба внучке.
— Бабушка, — прошептала Нина Петровна. — Бабушка...
— Бабуль, там люди! — маленькая Нина тянула старуху за руку. — Идут, поют, флаги красные!
— Пойдём, посмотрим, — бабушка взяла внучку за руку. — Только держись за меня, не отходи.
Они вышли на улицу. Люди собирались у сельсовета — большого дома с красным флагом на крыше. Кто-то пришёл с детьми, кто-то со стариками. Все взволнованные, возбуждённые, громко говорят, спорят.
— Землю отдадут! — кричал кто-то. — Теперь земля наша будет!
— А царя свергли! — кричал другой. — Теперь народ будет править!
— Война кончится! — кричал третий. — Домой мужики вернутся!
Маленькая Нина прижалась к бабушке, испуганная шумом, не понимающая, что происходит. Она смотрела на людей, которые обнимались, плакали, смеялись, и не понимала, радоваться ей или бояться.
— Бабушка, а что такое царь? — спросила она.
— Царь, дочка, — бабушка присела на корточки, взяла внучку за плечи, — это тот, кто над всеми. Теперь его не будет.
— А кто будет?
— Народ, — сказала бабушка. — Сам народ.
— А это хорошо?
— Хорошо, — бабушка погладила её по голове. — Только не скоро. Ты ещё увидишь. Ты ещё поживёшь при новой жизни. А я уже не застану это.
Нина Петровна смотрела на этот разговор и чувствовала, как слёзы подступают к горлу. Она помнила эти слова. Помнила бабушкины руки, её платок, её запах — хлеб, молоко, полынь. Бабушка умерла, когда Нине было десять. В 1921 году, от голода. Она отдавала последний кусок хлеба внучке, а сама ела лебеду, кору, всё, что можно было жевать. И умерла. А Нина выжила.
— Бабушка, — прошептала она. — Бабушка...
Витя стоял рядом, держал её за руку, молчал. Он знал, когда надо говорить, а когда — просто быть рядом.
— Пойдём, — сказала Нина Петровна. — Посмотрим дальше.
Они пошли по деревне. Народ расходился, но не успокаивался. У каждого дома обсуждали новости. Кто-то радовался, кто-то боялся, кто-то не верил.
— Землю-то отдадут? — спрашивала соседка у бабушки.
— Отдадут, — отвечала та. — Обещали.
— А когда?
— Скоро. Надо подождать.
— Ждать, — вздыхала соседка. — Всю жизнь ждём. Сначала царя ждали, теперь — земли.
Бабушка молчала. Она не спорила, не кричала, не требовала. Она ждала. Как всегда.
— Бабушка, а чего ты не кричишь? — спросила маленькая Нина, когда они вернулись домой.
— Я старая, дочка, — бабушка села на крыльцо, посадила внучку рядом. — Мне кричать не надо. Мне надо внучку растить. Чтобы ты выросла умной, сильной. Чтобы ты знала, что главное.
— А что главное?
— Главное — чтобы люди любили друг друга, — сказала бабушка. — Чтобы не убивали. Чтобы не голодали. Чтобы дети росли в мире.
— А это будет?
— Будет, — бабушка улыбнулась. — Не скоро, но будет. Ты ещё увидишь.
Картина поплыла, закружилась, и перед ними открылась другая. Тот же дом, но годом позже. 1918-й. Гражданская война докатилась и сюда. В деревню приходили отряды — то белые, то красные. Забирали хлеб, забирали лошадей, забирали мужиков.
Бабушка сидела у окна, смотрела на улицу. Маленькая Нина прижималась к ней, чувствуя, что бабушка боится.
— Бабушка, а они придут? — спрашивала девочка.
— Не знаю, дочка, — бабушка гладила её по голове. — Может, и придут.
— А чего они хотят?
— Хотят, чтобы мы им дали хлеб, — бабушка вздохнула. — А у нас самих мало.
— А мы дадим?
— Дадим, — бабушка поцеловала её в макушку. — Как не дать? Люди же. Голодные.
Нина Петровна смотрела на это и чувствовала, как боль сжимает сердце. Она помнила эти годы. Помнила, как бабушка делила хлеб на маленькие кусочки, чтобы хватило на неделю. Как она сама почти не ела, всё отдавала ей, внучке. Как она худела, слабела, но никогда не жаловалась.
— Витя, — она повернулась к мужу. — Ты знаешь, что она умерла с голоду? В двадцать первом.
— Знаю, — он сжал её руку. — Ты рассказывала.
— Она отдала мне последний кусок хлеба, — слёзы текли по щекам Нины Петровны. — А сама ела лебеду. Сказала: «Я старая, мне немного надо. А ты расти, внучка. Ты жить будешь».
— И ты выжила.
— Выжила, — она кивнула. — И живу. Для неё. Для вас. Для сына.
Картина снова изменилась. 1921 год. Голод. Деревня опустела. Люди уходили кто куда — в город, на юг, за хлебом. Бабушка лежала на кровати, худая, бледная, почти прозрачная. Маленькая Нина сидела рядом, держала её за руку, боялась, что если отпустит, бабушка исчезнет.
— Бабушка, не умирай, — шептала девочка. — Бабушка, пожалуйста.
— Не буду, дочка, — бабушка улыбалась, но улыбка была слабой, едва заметной. — Я просто отдохну. Ты не бойся.
— А я принесу тебе хлеб. Я попрошу у соседей.
— Не надо, — бабушка покачала головой. — У них самих мало. Ты ешь, дочка. Ты расти. Ты сильная.
— А ты?
— А я... — бабушка закрыла глаза. — Я буду там. На небе. Смотреть на тебя.
— Не уходи, — девочка заплакала. — Не уходи, бабушка.
— Я всегда с тобой, — бабушка открыла глаза, посмотрела на внучку. — Помнишь сказки про светлячков? Я буду таким светлячком. Буду тебе дорогу показывать.
— Бабушка...
— Ты только помни, — бабушка говорила уже тихо, едва слышно. — Главное — не бойся. Главное — иди. Главное — верь. Всё будет хорошо. Ты ещё увидишь.
Она закрыла глаза. Её рука стала холодной. Маленькая Нина сидела, держала её и не плакала. Она не могла плакать. Она только смотрела на бабушкино лицо и запоминала его. На всю жизнь.
Нина Петровна стояла рядом, смотрела на эту сцену, и слёзы текли по её щекам. Она помнила этот день. Помнила, как не могла плакать. Помнила, как потом, когда пришли соседи, она вышла на улицу и увидела в небе звезду. Яркую, одинокую. И подумала, что это бабушка. Что она там, на небе, и смотрит на неё.
— Витя, — она повернулась к мужу. — Она умерла. Я осталась одна.
— Не одна, — он обнял её. — У тебя были мать, отец. Они приехали через год, забрали тебя в город.
— Я знаю, — она кивнула. — Но бабушку я помню. Всю жизнь помню.
Картина поплыла, закружилась, исчезла. Нина Петровна снова стояла в разноцветном зале, держась за Витину руку. Вокруг неё всё так же переливался свет, кружились золотые искры, но она смотрела не на них. Она смотрела в то время, которое осталось позади. В своё детство. В свою бабушку. В свою память.
— Ты как? — спросил Витя.
— Нормально, — она вытерла слёзы. — Тяжело, но надо. Всё надо увидеть.
— Мы увидим, — он поцеловал её в висок. — Всё. Вместе.
Ганс, Хироши и Фрида смотрели на них.
— Вы хотите продолжать? — спросил Ганс.
— Да, — ответил Витя. — Теперь моё детство. Первая мировая.
— Вы готовы? — спросил Хироши.
— Готовы, — сказала Нина Петровна.
Фрида нажала на панели. Свет стал ярче, плотнее. Нина Петровна чувствовала, как время снова подхватывает её, несёт, кружит. Витя держал её за руку. Она знала — он рядом. Он всегда рядом.
Продолжение ниже
Начало по ссылке ниже
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)