И снова произошло чудо. Чудо новых технологий. Свет закружился, замерцал, и перед ними открылся город. Старый, дореволюционный, с каменными и деревянными домами, с мостовыми, выложенными булыжником, с извозчиками в картузах и лошадьми, которые цокали копытами по брусчатке. Город, который Нина Петровна знала только по старым фотографиям и рассказам Вити. Город, где он родился и провёл своё детство.
Было лето, но не жаркое, а по-северному свежее. Солнце светило, но не пекло, и его лучи золотили крыши, зажигали искры в окнах, отражались в лужах после недавнего дождя. По улице шли люди — женщины в длинных юбках и платках, мужчины в картузах и пиджаках, дети в ситцевых рубашках, босиком, с книжками в руках.
— Витя, — Нина Петровна огляделась. — Это твой город?
— Да, — он кивнул. — Здесь я родился. Здесь прошло моё детство.
Они пошли по улице. Нина Петровна чувствовала, как Витя напряжён, как его пальцы сжимают её руку. Он молчал, но она знала — он видит то, что помнит всю жизнь. Каждый дом, каждое дерево, каждую вывеску.
Вот дом с зелёными ставнями, где жила его крёстная, которая дарила ему на Рождество пряники. Вот лавка, где мать покупала хлеб и молоко. Вот школа, в которую он пошёл в семь лет, маленький, в очках, которые он терпеть не мог, потому что мальчишки дразнили его «очкариком».
— Вон наш дом, — Витя показал рукой на двухэтажное деревянное здание с палисадником и резными наличниками. — Второй этаж, третья квартира. Мы там жили с матерью, пока отец был на войне.
— Красивый дом, — сказала Нина Петровна.
— Красивый, — он кивнул. — Я его помню. Как мать стирала в корыте, как пахло щёлоком и мылом. Как она пела, когда думала, что я не слышу. Песни старые, довоенные. Про любовь, про разлуку, про то, что всё будет хорошо.
Из подворотни выбежал мальчик. Лет пяти-шести, тёмноволосый, с большими серьёзными глазами, в рубашке с закатанными рукавами, в штанах, подвязанных верёвкой. Он бежал, не разбирая дороги, и налетел на женщину, которая выходила из лавки.
— Осторожно, Витя! — женщина поймала его за плечи. — Куда несёшься?
— Мама, — мальчик запыхался, — там люди! На площади! Собрались! И солдаты пришли! И музыканты!
Нина Петровна узнала женщину. Это была мать Вити — Анна Степановна. Молодая, красивая, с усталым лицом и глазами, которые видели слишком много. Она работала прачкой, стирала на чужих людей, чтобы прокормить себя и сына. Она ждала мужа с фронта. Писала письма, молилась, верила.
— Какие солдаты, Витя? — она присела на корточки, взяла сына за плечи. — Наши? Или чужие?
— Наши! — мальчик дёрнулся. — Идём скорее! Там кричат «ура»!
Они пошли на площадь. Нина Петровна и Витя — следом, невидимые, но присутствующие. Площадь была полна народа. Женщины с детьми, старики, солдаты в шинелях, кто-то с гармонью, кто-то с флагом. Люди обнимались, плакали, смеялись. Кто-то кричал: «Победа будет!», кто-то: «Война кончится!», кто-то: «Бей немца!»
Маленький Витя прижался к матери, испуганный шумом, но заворожённый тем, что происходит. Он видел, как люди обнимаются, как плачут, как смеются, и не понимал, радоваться им или бояться.
— Мама, а что такое война? — спросил он.
— Война, сынок, — мать взяла его на руки, — это когда люди убивают друг друга. Когда нет хлеба. Когда мужья не возвращаются домой.
— А зачем они убивают?
— Не знаю, — она покачала головой. — Глупые они. Не понимают, что лучше жить в мире.
— А папа вернётся?
— Вернётся, — она поцеловала его в лоб. — Как разобьют немцев, так и вернётся.
— А когда разобьют?
— Скоро, — она погладила его по голове. — Ты жди. Мы все ждём.
Нина Петровна посмотрела на Витю. Он стоял, смотрел на себя маленького, и в его глазах были слёзы. Она взяла его за руку, сжала.
— Ты помнишь это? — спросила она тихо.
— Помню, — он вытер глаза. — Всю жизнь помню. Как мать говорила: «Скоро». Как мы ждали. Каждый день. Каждую неделю. Каждый месяц.
Картина изменилась. Тот же город, но другой. Серый, холодный, занесённый снегом. 1916 год. Зима. Люди в очередях, пустые магазины, патрули. Война затянулась, и город чувствовал её всем своим существом. Где-то стреляли, где-то кричали, где-то плакали.
Маленький Витя стоял у окна, смотрел на улицу. Ему уже семь лет, он стал старше, серьёзнее. Мать сидела за столом, перебирала какие-то бумаги. На столе — краюха хлеба, кружка воды, свеча в подсвечнике.
— Мама, — он обернулся. — А почему нет писем?
— Не знаю, сынок, — она не подняла головы. — Может, почта не ходит. Может, дороги замело.
— А папа жив?
— Жив, — она сказала это так, как будто хотела убедить не его, а себя. — Он жив. Он вернётся.
Картина снова изменилась. Весна, но не радостная, а тяжёлая, тревожная. Люди вышли на улицы, но не гулять — стояли, смотрели на доски объявлений, где вывешивали списки погибших. Маленький Витя держал мать за руку, чувствуя, как она дрожит.
— Мама, — он тянул её за рукав. — Пойдём домой.
— Сейчас, сынок, — она всматривалась в списки. — Сейчас.
Она нашла. Нина Петровна увидела, как лицо её побледнело, как ноги подкосились. Она не закричала, не упала. Она просто стояла, смотрела на имя, и молчала.
— Мама? — маленький Витя испугался. — Мама, что с тобой?
— Ничего, сынок, — она взяла его на руки, прижала к себе. — Ничего. Пойдём домой.
Она несла его, и он чувствовал, как её плечи трясутся. Он не плакал — он не понимал, что случилось. Он только чувствовал, что маме больно, и что он не может ей помочь.
— Витя, — Нина Петровна повернулась к мужу. — Ты это помнишь?
— Помню, — он вытер глаза. — Я не понимал тогда. Только чувствовал, что мама плачет. А потом она сказала: «Папа не вернётся. Теперь мы сами».
— И вы выжили.
— Выжили, — он кивнул. — Мать работала, стирала, убирала. Я помогал, где мог. Потом Революция, Гражданская война. Мы переехали в деревню, к тёте. Там было легче. Земля кормила.
Картина снова изменилась. Деревня, лето. Маленький Витя уже подрос, ему лет десять. Он работает в поле, помогает взрослым. Загорелый, худой, но крепкий. Мать сидит у крыльца, перебирает картошку.
— Мама, а мы вернёмся в город? — спрашивает он.
— Не знаю, сынок, — она устало улыбается. — Может, когда вырастешь. Ты будешь учиться, работать. У тебя будет своя жизнь.
— А ты?
— А я останусь здесь, — она смотрит на поле, на лес, на небо. — Здесь спокойно. Здесь нет войны.
— А война кончилась?
— Кончилась, — она кивает. — Теперь мир. Надолго ли — не знаю.
Картина поплыла, закружилась, и перед ними открылась другая. 1920-е годы. Город снова стал другим — оживал, отстраивался. Появились новые дома, новые магазины, новые люди. Маленький Витя вырос, ему уже пятнадцать, он учится в школе, помогает матери, мечтает о будущем.
— Мама, я буду работать на заводе, — говорит он. — Буду деньги зарабатывать. Ты больше не будешь стирать на чужих людей.
— Сынок, — мать обнимает его. — Вырастешь, выучишься. У тебя всё будет.
— А ты?
— А я буду гордиться, — она улыбается. — Ты у меня сильный. Ты всё сможешь.
Картина поплыла, закружилась, исчезла. Нина Петровна снова стояла в разноцветном зале, держась за Витину руку. Он молчал. Она не спрашивала. Она просто стояла рядом и ждала.
— Витя, — сказала она наконец. — Ты как?
— Нормально, — он вытер глаза. — Тяжело, но надо. Всё надо увидеть.
— Ты сильный, — она обняла его. — Ты всё выдержал.
— Мы всё выдержали, — он поцеловал её в висок. — Вместе.
Они стояли, обнявшись, в центре разноцветного зала. Ганс, Хироши и Фрида смотрели на них.
— Вы хотите продолжать? — спросил Ганс.
— Да, — ответил Витя. — Войну. Сорок первый. Нашу войну.
— Вы готовы? — спросил Хироши.
— Готовы, — сказала Нина Петровна.
Фрида нажала на панели. Свет стал ярче, плотнее. Нина Петровна чувствовала, как что-то сжимается внутри. Страх? Боль? Или то, что она прятала с сорок первого? Она не знала. Она знала только, что Витя рядом. И этого достаточно.
Свет закружился, замерцал, и Нина Петровна почувствовала, как время схлынуло, оставляя их в другом месте. Она открыла глаза и увидела вокзал. Старый, дореволюционный, с высокими сводами и чугунными колоннами. Тот самый вокзал, с которого она провожала Витю в сорок первом. Она узнала его сразу — по запаху мазута, по гулкому эху, по толпам людей, которые кричали, плакали, обнимались, прощались.
Было утро. Солнце только вставало, и его лучи пробивались сквозь закопчённые стёкла, ложась золотыми полосами на каменный пол. На перроне — сотни людей. Женщины в платках, мужчины в шинелях, дети, прижавшиеся к матерям. Эшелоны уходили на фронт, и воздух был наполнен тем особым гулом, который она помнила всю жизнь — гул прощания, гул страха, гул надежды.
— Витя, — прошептала Нина Петровна. — Это...
— Да, — он стоял рядом, смотрел на перрон. — Сорок первый. Июнь. Через неделю после начала войны.
Они увидели себя. Молодых, ещё не седых, не согнутых годами. Витя в солдатской шинели, с вещмешком за плечами. Нина в белом платке, с маленьким сыном на руках. Андрею тогда было три года, он прижимался к матери, не понимая, что происходит, только чувствуя, что мать дрожит.
— Витя, — молодая Нина смотрела на мужа. — Витя, ты вернёшься?
— Вернусь, — он обнял её, прижал к себе, прижал сына. — Обязательно вернусь. Вы ждите. Я приду.
— Я буду ждать, — она плакала, не вытирая слёз. — Я всегда буду ждать.
— Письма пиши, — он поцеловал её. — Я буду отвечать. Как только смогу.
— Я буду писать, — она кивнула. — Каждый день.
Прозвучал гудок паровоза. Солдаты начали прощаться, забираться в вагоны. Витя обнял Нину в последний раз, поцеловал сына в макушку.
— Расти большой, Андрей, — сказал он. — Помогай маме.
— Я буду помогать, папа, — мальчик серьёзно кивнул. — Ты только вернись.
— Вернусь, — Витя отвернулся, чтобы не видеть их слёз, и шагнул к вагону.
Нина Петровна, которая наблюдала за этой сценой со стороны, чувствовала, как слёзы текут по её щекам. Она помнила этот день. Помнила, как поезд тронулся, как Витя стоял на подножке, махал рукой, как она бежала по перрону, пока не кончилась платформа. Помнила, как потом сидела на скамейке с сыном на руках и не могла плакать — слёзы кончились. Помнила, как вернулась в пустую комнату, как смотрела на его вещи, на его гребень, на его рубашку, которая висела на спинке стула. И ждала. Четыре года.
— Витя, — она повернулась к мужу. — Ты помнишь?
— Помню, — он вытер глаза. — Всю жизнь помню.
Картина поплыла, закружилась, и перед ними открылась другая. Фронт. Окопы, грязь, холод. Солдаты в шинелях, с винтовками. И гул — не тот, что на вокзале, другой, тяжёлый, рвущий уши. Канонада.
Витя сидел в землянке, писал письмо. При свете коптилки, на листке, вырванном из тетради. Пальцы его были грязными, замёрзшими, но он выводил буквы медленно, старательно.
«Здравствуй, Нина! Жив, здоров. Воюем. Немец лютует, но мы держимся. Вы, главное, держитесь. Береги сына. Я вернусь. Твой Витя».
Он сложил листок треугольничком, надписал адрес. Тот самый, который она помнила наизусть всю жизнь. Тот самый, по которому она ждала письма четыре года.
— Ты писал, — сказала Нина Петровна. — Я получала. Читала. Перечитывала. Хранила в коробке из-под конфет.
— Я знаю, — он кивнул. — Я знал, что ты ждёшь. Это меня и держало.
Картина снова изменилась. Эвакуация. Вагон-теплушка, набитый людьми. Женщины, дети, старики. Нина с сыном на руках, прижалась к стене, смотрела в маленькое окошко, за которым проплывали леса, поля, деревни. Рядом с ней — подруга Зоя, молодая, весёлая, с косами, которые она заплетала в два цвета — свой и белый от старости.
— Нина, — Зоя тронула её за плечо. — Ты не бойся. Мы выживем.
— Я не боюсь, — Нина смотрела в окно. — Я за Витю боюсь.
— А он вернётся, — Зоя сказала это так уверенно, как будто знала точно. — Такие, как он, всегда возвращаются.
— А ты? Ты куда?
— Я на фронт пойду, — Зоя улыбнулась. — Связисткой. Меня возьмут. Я молодая, здоровая.
— Зоя...
— Не плачь, — Зоя обняла её. — Мы встретимся после войны. Все встретимся.
Нина Петровна смотрела на эту сцену и чувствовала, как боль сжимает сердце. Она знала, что Зоя не вернётся. Что погибнет под Сталинградом. Что похоронка придёт в сорок третьем, в самый холод, когда она будет стоять у станка, точить снаряды для фронта.
— Зоя, — прошептала она. — Зоя не вернулась.
— Я знаю, — Витя сжал её руку. — Ты рассказывала.
Картина изменилась. Завод. Урал, зима, мороз. Нина в ватнике, в платке, стоит у станка. Она точит снаряды. Детали для фронта. Руки её в масле, лицо в саже, глаза красные от недосыпа. Она работала по шестнадцать часов, возвращалась в общежитие, падала на койку и спала, не раздеваясь. А утром — снова к станку.
— Витя, — она посмотрела на мужа. — Я там была. Я помню.
— Помню, — он сжал её руку. — Я знал, что ты там. Я знал, что ты работаешь. Я знал, что ты ждёшь.
Потом — снова фронт. Атака. Солдаты бегут, кричат «ура». Витя — впереди. Свистят пули, падают люди. Он бежит, не оглядываясь, не думая, только вперёд.
Потом — госпиталь. Он лежит на койке, нога забинтована. Осколок. Не страшно, жить будет. Пишет письмо: «Нина, жив, ранен легко. Скоро в строй. Не волнуйся».
Потом — снова фронт. Сорок третий, Курская дуга. Сорок четвёртый, освобождение Украины. Сорок пятый, Польша, Германия.
И везде — письма. Треугольнички, которые она хранила. Которые она перечитывала по ночам, когда не могла уснуть. Которые она доставала из коробки и гладила, как живые.
А потом — Берлин. Победа. Солдаты стреляют в воздух, обнимаются, плачут. Кричат: «Победа! Победа!» И Витя среди них. Худой, заросший, с медалью на гимнастёрке, но живой. Живой.
— Витя, — Нина Петровна смотрела на это, и слёзы текли по её щекам. — Ты живой.
— Живой, — он кивнул. — Я шёл к тебе четыре года. И дошёл.
Картина сменилась. Вокзал. Тот же самый, где они прощались. Теперь он был другим — не серым, не страшным. Люди обнимались, смеялись, плакали от счастья. Возвращались солдаты. Возвращались домой.
Нина стояла на перроне. В белом платке, с сыном. Андрею уже было семь лет, он смотрел на поезда, которые приходили и уходили, и ждал. Они ждали каждый день. И сегодня — ждали.
Поезд подошёл. Из вагонов выходили солдаты. Худые, обросшие, в пыльных шинелях. Нина всматривалась в каждое лицо. И вдруг — увидела. Он стоял на подножке вагона, смотрел на неё. Худой, бледный, с медалью на гимнастёрке. Живой.
— Нина! — крикнул он.
— Витя! — она побежала к нему, бросилась на шею, плакала, смеялась, целовала его лицо, его руки, его гимнастёрку. — Витя, ты вернулся! Ты вернулся!
— Вернулся, — он обнимал её, прижимал к себе, целовал её слёзы. — Я обещал. Я вернулся.
Андрей стоял рядом, смотрел на родителей, и тоже плакал. Он не помнил отца — тот ушёл, когда ему было три. Но он знал, кто это. Он ждал его всю войну. И дождался.
— Папа, — сказал он тихо. — Ты пришёл.
— Пришёл, сынок, — Витя опустился на корточки, обнял его. — Я пришёл. И больше никуда не уйду.
Нина Петровна смотрела на эту сцену, и ей казалось, что она снова там. На том вокзале. В том платке. С тем счастьем, которое невозможно описать словами. Счастье, которое она ждала четыре года. Которое она получила.
— Витя, — она повернулась к мужу. — Ты помнишь?
— Помню, — он вытер глаза. — Всю жизнь помню. Каждую минуту.
Картина поплыла, закружилась, исчезла. Они снова стояли в разноцветном зале, держась за руки. Ганс, Хироши и Фрида смотрели на них, и в их глазах было что-то, чего Нина Петровна не видела раньше. Понимание. Или сострадание. Или то, что приходит только с годами и памятью.
— Вы прошли через это, — сказал Ганс. — И выжили.
— Мы выжили, — кивнул Витя. — Мы все выжили.
— Теперь мир, — сказала Фрида. — Вы хотите увидеть его?
— Да, — ответила Нина Петровна. — Хотим.
Фрида нажала на панели. Свет стал мягче, теплее. Нина Петровна чувствовала, как уходит напряжение, как страх и боль, которые она носила в себе с сорок первого, начинают отпускать. Не исчезать — отпускать. Медленно, но верно.
Она посмотрела на Витю. Он улыбался.
— Пойдём, — сказал он. — Посмотрим, как мы жили.
— Пойдём, — она взяла его за руку. — Вместе.
Свет закружился, замерцал, и перед ними открылась картина, которую Нина Петровна знала лучше всего на свете. Их дача. Не та, что сейчас — достроенная, обжитая, с яблонями, которые уже старые, как они сами. А та, первая. Сорок пятый, конец года. Война только кончилась, и они только начали жить мирной жизнью.
Они увидели себя молодыми. Витя в пиджаке, Нина в простом платье, сшитом из довоенной ткани. Они стояли в комнате — их первой комнате, которую им дали в коммуналке. Маленькая, тесная, с высоким потолком и одним окном во двор. Но своя.
— Витя, — молодая Нина смотрела на мужа. — А где мы будем жить? Здесь? В этой комнате?
— Здесь, — он обнял её. — А потом построим дом. Свой. На даче.
— А дача будет?
— Будет, — он поцеловал её. — Всё будет.
Нина Петровна смотрела на эту сцену и улыбалась. Она помнила этот разговор. Помнила, как они мечтали о даче, когда не было ничего. Ни участка, ни денег, ни надежды. А Витя говорил: «Будет». И она верила. И дождалась.
Картина изменилась. 1947 год. Андрей растёт. Ему уже девять, он ходит в школу, учится хорошо, читает книги, которые она приносит из библиотеки. Сидит за столом, в очках, таких же, как у отца, и решает задачи.
— Мама, а когда у нас будет свой дом? — спрашивает он, не отрываясь от тетради.
— Скоро, сынок, — она гладит его по голове. — Папа обещал.
— А я помогу строить?
— Поможешь, — она улыбается. — Ты будешь гвозди подавать.
И он подавал. Через много лет, когда они получили участок. Всё было не скоро. Сначала — работа, работа, работа. Витя на заводе, она в библиотеке. Копили деньги, откладывали, ждали. Ждали, когда дадут участок. Ждали, когда можно будет строить. Ждали, когда Андрей вырастет.
1963 год. Они стояли в поле, заросшем бурьяном по пояс. Вокруг — ни домов, ни заборов, только лес вдалеке да поле, поле, поле. Витя держал в руках бумагу — свидетельство на землю. Участок. Их участок.
— Нина, — он смотрел на неё, и глаза его блестели. — Теперь у нас своя земля.
— Своя, — она прижалась к нему. — Мы построим дом.
— Построим, — он обнял её. — Своими руками.
Они начали строить. Доски Витя привозил с завода — списанные, старые, но крепкие. Кирпичи собирали на стройках — красные, белые, разные. Печку клали из того, что было. Крыли крышу рубероидом. И строили. День за днём. Неделю за неделей.
Андрей помогал. Ему уже было двадцать пять, он учился в институте, приезжал на каникулы. Подавал гвозди, подметал стружку, носил доски. И они строили. Втроём.
— Папа, а дача будет большая? — спрашивал Андрей.
— Большая, — Витя забивал гвоздь. — С верандой. С садом.
— А яблони будут?
— Будут, — Нина подала ему доску. — Антоновка. Как я люблю.
Дом построили за два года. Маленький, из старых досок, с печкой, с крышей, которая иногда протекала. Но свой. И сад посадили. Яблони, сливы, смородину. И ждали, когда они зацветут.
1965 год. Весна. Яблони зацвели. Нина вышла утром на крыльцо и остановилась. Вся в цвету, белом, розовом. Пахло так, что голова кружилась. Она стояла, смотрела и плакала.
— Нина, — Витя вышел за ней, обнял. — Ты чего?
— Красиво, — она вытерла слёзы. — Мы сделали. Мы посадили. И они выросли.
— Выросли, — он поцеловал её в висок. — Как мы. Как сын. Как наша жизнь.
Нина Петровна смотрела на это и чувствовала, как тепло разливается у неё в груди. Она помнила это утро. Помнила запах цветущих яблонь, помнила, как Витя обнимал её, как они стояли на крыльце и смотрели на сад, который вырастили сами. Своими руками.
— Витя, — она повернулась к мужу. — Мы были счастливы.
— Были, — он кивнул. — И есть. И будем.
Картина сменялась. 1970 год. Андрей уехал в Свердловск, поступил в университет. Они остались вдвоём. Но не одни — с дачей, с садом, с Клавой за забором. Жили, работали, ждали сына.
Андрей приезжал редко — учёба, потом институт, потом диссертация. Но звонил часто, писал письма, рассказывал о своей жизни. Они слушали, гордились, ждали. Ждали, когда он женится, когда появятся внуки.
1976 год. Лето. То самое, в котором они жили сейчас. Дача, огород, яблони. Клава через забор: «Нина, а ты огурцы полила?» Радио в доме, новости про съезд КПСС, про уборку урожая в Ростовской области, про конференцию в Свердловске, где выступал их сын.
— Андрей, — сказал Витя, когда услышал по радио фамилию Соболев. — Наш Андрей.
— Наш, — Нина вытирала слёзы. — Учёный. Кандидат наук.
— В меня, — усмехнулся Витя.
— В меня, — она улыбнулась. — И в тебя. В нас.
Они стояли на крыльце, смотрели на сад, на яблони, которые уже отцвели и наливали плоды. Им было хорошо. Вместе.
Нина Петровна смотрела на эту картину и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Не от боли — от счастья. От того, что они прожили эту жизнь. Вместе.
— Витя, — она повернулась к мужу. — А мы ведь ничего не искали. Мы просто жили.
— Жили, — он обнял её. — И это — главное.
— А клад? — она улыбнулась. — «Волга»? Очередь три года?
— Не надо нам «Волги», — он покачал головой. — Нам и Запорожец хорош. Жёлтый, весёлый. Люди оборачиваются, улыбаются.
— А внуки?
— Будут, — он сказал это так уверенно, как будто знал точно. — Вот выйдем отсюда, сын женится, и будут внуки. Двое. Мальчик и девочка.
— Откуда ты знаешь?
— Чувствую, — он поцеловал её в лоб. — Я всё чувствую.
Картина поплыла, закружилась, исчезла. Они снова стояли в разноцветном зале, держась за руки. Вокруг них всё так же переливался свет, кружились золотые искры, но им казалось, что он стал теплее, мягче, роднее. Как будто сам зал, сама машина времени, сама их жизнь — всё это было одним целым.
— Вы видели? — спросил Ганс.
— Да, — кивнула Нина Петровна. — Мы видели всё.
— Вы поняли? — спросил Хироши.
— Поняли, — ответил Витя. — Главное — не клад. Не деньги. Не «Волга». А жизнь, которую мы прожили вместе.
— Это и есть главное сокровище, — сказала Фрида. — Вы нашли его. Вы всегда его имели.
Нина Петровна посмотрела на Витю. Он смотрел на неё. Они не говорили, но понимали друг друга без слов. Как всегда. Как всю жизнь
Продолжение ниже
Начало по ссылке ниже
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)