Свет внутри тоннеля ослепил их, они зажмурили глаза...
Нина Петровна зажмурилась, когда шагнула за порог, и даже сквозь закрытые веки чувствовала, как он проникает внутрь, тёплый, густой, живой. Он был везде — лился отовсюду и ниоткуда, обволакивал, грел, пульсировал каким-то ровным, спокойным ритмом. Витя сзади держал её за руку, и она чувствовала, как его пальцы сжимают её ладонь — крепко, надёжно, как всегда. Не от страха — от того, что они оба чувствовали. Что-то огромное, непонятное, нечеловеческое было вокруг. Что-то, что не поддавалось объяснению. Что-то, что не могло существовать в их мире, но существовало.
— Нина, — голос Вити прозвучал глухо, как будто он говорил из другой комнаты, из другого времени. — Ты как?
— Жива, — она открыла глаза. — Жива.
Они стояли в коридоре. Длинном, бесконечном, уходящем вдаль, насколько хватало глаз. Стены были гладкими, светло-серыми, с едва заметными швами, как в самолёте, который она видела в кино. Потолок терялся где-то в вышине, и там, наверху, горели лампы. Много ламп. Ровный, холодный свет заливал всё пространство, не давая теней. Не было ни одного тёмного угла, ни одной щели, куда можно было бы спрятаться от этого света. Он был везде. Он проникал сквозь веки, сквозь кожу, сквозь самую глубину, где живёт страх.
— Господи, — прошептала Нина Петровна. — Что это? Где мы?
— Не знаю, — Витя оглядывался по сторонам, вертел головой, как на экскурсии, которую не ждал. — Но это не бункер. И не склад. Тут чисто. Светло. Как в больнице. Или как в институте каком. Или как в театре, где всё новое, блестящее. Или как в космосе, наверное.
— А где же дверь? — она обернулась.
Позади была стена. Гладкая, светло-серая, такая же, как все остальные. Ни ручки, ни щели, ни намёка на то, что здесь когда-то был проход. Нина Петровна протянула руку, коснулась металла. Он был тёплым, как живой. Но глухим, мёртвым.
— Витя, — голос её дрогнул. — Дверь закрылась.
— Что? — он подошёл, постучал костяшками пальцев. Металл отозвался глухим, мёртвым звуком. — Закрылась.
— Как же мы выйдем?
— Не знаю, — он постучал ещё раз. Сильнее. Потом ударил кулаком. Металл не дрогнул. — Не открывается.
— Витя, — она схватила его за руку. — А лом? Мы же лом не взяли. И трос. И фонарик. Всё в машине оставили.
— Не взяли, — он опустил руки. — Думали, она сама откроется. Думали, свет — это она нас зовёт. А она закрылась. Захлопнулась. Как мыши мы в мышеловке.
— И что теперь? — она чувствовала, как страх поднимается из глубины, из того самого места, где она прятала его с сорок первого. — Что мы будем делать?
— Не знаю, — он обнял её. — Но мы что-нибудь придумаем. Мы всегда придумывали. Мы же с тобой, Нина, не первый раз в переделках. Вон в войну сколько раз было — и ничего. Выжили.
— Война, — она прижалась к нему. — А здесь не война. Здесь мы сами. И никого нет.
— А нам и не надо никого, — он погладил её по спине, как в молодости, когда она плакала по ночам, читая его письма с фронта. — Мы друг у друга есть. Это главное.
Она подняла голову, посмотрела на него. Витя был спокоен. Или делал вид, что спокоен. Она не могла разобрать. Но его рука была тёплой, и сердце билось ровно. Рядом с ним было не страшно. Рядом с ним было можно всё.
— Витя, — она помолчала. — А ты помнишь, как ты вернулся с войны?
— Помню, — он усмехнулся. — Сорок пятый. Я такой худой был, бледный. Медаль на гимнастёрке. А ты на вокзале стояла, в платке белом. Я тебя сразу узнал. Несмотря на всех.
— А я тебя — нет, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Ты так изменился. Старше стал. Седой.
— А ты нет, — он поцеловал её в лоб. — Ты такая же осталась. Моя Нина.
— А ты помнишь, что я тебе сказала?
— Помню, — он кивнул. — Ты сказала: «Витя, я ждала». И всё. А больше ничего не надо было.
— Ждала, — она закрыла глаза. — Четыре года ждала. Письма твои хранила. В коробке из-под конфет.
— Я знаю, — он сжал её руку. — А я знал, что ты ждёшь. Это меня и держало. Там, на фронте. Чтобы я выжил.
Они стояли, обнявшись, у стены, которая была дверью. Свет был ровным, холодным, бесконечным. Гудение — низким, убаюкивающим. Время здесь текло иначе — она уже чувствовала это. Оно было тягучим, как патока, как медленный сон, из которого не хочется просыпаться.
— Витя, — она открыла глаза. — А что, если мы не найдём выход? Что, если мы так и останемся здесь? Навсегда?
— Найдём, — он сказал это так уверенно, как будто знал точно. — Мы всегда находили. И дом нашли, и участок, и сына вырастили. И выход найдём. Не в первый раз.
— А если нет?
— Если нет, — он помолчал. — Значит, не судьба. Но мы вместе. Это главное. Мы с тобой, Нина, тридцать восемь лет вместе. И здесь будем вместе. Не одни.
— Вместе, — она кивнула. — Это главное.
Они постояли ещё немного, прижавшись друг к другу. Нина Петровна думала о том, что сказал Витя. О доме, об участке, о сыне. О том, как они строили дачу в шестьдесят третьем. Тогда тоже было страшно. Денег не было, материалов не было, а они взяли и построили. Своими руками. Своими силами. И ничего, выстояли.
— Пойдём, — сказал Витя, отстраняясь. — Стоять — не выход. Ногами работать надо. Не век же нам у этой стены стоять.
— Куда?
— Не знаю, — он огляделся. — Но надо куда-то идти. Не может быть, чтоб не было выхода. Если зашли, значит, и выйти можно. Всё в этом мире имеет начало и конец. Даже война, и та кончилась.
Он взял её за руку. Она посмотрела на него — на его лицо, на его руки, на его глаза, которые смотрели вперёд, в бесконечный коридор. Он был готов. Готов идти. Готов искать. Готов выходить. Как тогда, с войны. Как всегда.
— Пойдём, — сказала она.
Они сделали первый шаг. Коридор встретил их тем же ровным светом, тем же гудением. Пол был тёплым, слегка вибрировал, и от этой вибрации по ногам разливалась непривычная тяжесть. Нина Петровна сделала ещё шаг. Потом ещё.
— Как будто на заводе, — сказал Витя. — У нас в цеху тоже гудело. Станки, моторы. Но не так. Там люди гудели, машины гудели. А тут — пусто. И гудит. Как будто сам воздух гудит. Или время.
— Время, — она задумалась. — А время разве гудит?
— Не знаю, — он пожал плечами. — Но если б я время услышал, оно бы, наверное, так и гудело. Ровно, спокойно. Как сейчас.
Они шли медленно, держась за руки. Коридор был широким — метра четыре, не меньше. Стены гладкие, без единой неровности, без пыли, без грязи. И везде — свет. Лампы, встроенные в потолок, горели ровно, не мигая. Нина Петровна подняла голову, посмотрела на них. Она не видела ни лампочек, ни плафонов, ни проводов. Только свет. Как будто сам потолок светился.
— Витя, а лампы где?
— Не знаю, — он тоже смотрел вверх. — Может, они в стенах. Или в потолке. Сейчас такие делают — лампы дневного света. В институтах, в лабораториях. Вон у нашего сына в институте такие. Он писал, что у них в лаборатории новые лампы поставили, не мигают. Но чтобы совсем без лампочек — такого я не видал.
— А провод? — она вспомнила. — Провод, который нас сюда привёл. Где он?
Витя оглянулся. Пол был гладкий, серый, без единой трещины. Никакого провода.
— Нет, — сказал он. — Исчез. Или не было. Или он только снаружи.
— Странно, — она покачала головой. — Всё странно.
Они шли дальше. Коридор уходил вперёд, прямой, как стрела, как дорога, у которой нет конца. И везде было пусто. Ни дверей, ни окон, ни ответвлений. Только стены, пол, потолок и свет. Никаких следов того, что здесь кто-то был. Никаких вещей, никаких предметов. Чистота, как в операционной, куда она попала в прошлом году, когда глаз проверяла.
— Витя, — она остановилась. — А куда мы идём? Мы хоть знаем?
— Не знаю, — он остановился рядом. — Но надо куда-то идти. Не стоять же. Может, впереди что-то будет. Может, дверь. Или лестница. Или ещё что.
— А если ничего не будет?
— Будет, — он уверенно кивнул. — Не может быть, чтоб ничего не было. Кто-то же это строил. Значит, зачем-то.
— Кто?
— Не знаю, — он вздохнул. — Может, учёные. Может, военные. Может, ещё кто. Но не просто так.
Они пошли дальше. Нина Петровна считала шаги. Десять, двадцать, тридцать. На пятидесятом сбилась. Начала снова. Сбилась. Потом перестала считать. Просто шла, держась за Витину руку, и смотрела вперёд, где коридор уходил в бесконечность.
— Витя, — она помолчала. — А ты не жалеешь, что пошёл со мной?
— Жалею, — он усмехнулся. — Что не взял лом. И трос. И фонарик. И бутербродов. А так — нет. Мы вместе. Это главное.
— А если б ты знал, что дверь закроется, пошёл бы?
— Пошёл бы, — он не задумался ни на секунду. — Ты же там. Я за тобой, Нина, куда угодно пойду. Хоть в дупло, хоть в лабиринт, хоть на край света. Я ж тебя искал, когда из госпиталя выписался. И нашёл. И больше не отпускал.
— Не отпускал, — она улыбнулась. — Тридцать восемь лет.
— И ещё тридцать восемь, — он сжал её руку. — Если выйдем.
— А если не выйдем?
— Значит, не выйдем, — он сказал это спокойно, как о чём-то давно решённом. — Но мы вместе. Это главное.
Они шли дальше. Коридор не кончался. Он был длинным, прямым, бесконечным. Нина Петровна чувствовала, как ноги начинают гудеть, как спина ныть. Она не привыкла столько ходить. На даче она всё больше на грядках, на корточках. А тут — иди и иди.
— Витя, — она остановилась. — А долго ещё?
— Не знаю, — он тоже остановился, вытер лоб. — Но надо идти. Нельзя останавливаться.
— Устала я, — призналась она. — Старая я уже.
— Какая старая? — он обнял её. — Ты у меня молодая. Просто устала. Мы с тобой ещё и не такое выдерживали. Помнишь, как картошку копали в первый год? С утра до ночи, без выходных. А ты не жаловалась.
— Помню, — она улыбнулась. — И ты тогда сказал: «Нина, мы с тобой горы свернём». И свернули.
— Вот и сейчас свернём, — он поцеловал её в макушку. — Отдохнём немного и пойдём. Не век же нам тут стоять.
Они постояли, прижавшись друг к другу. Гудение было ровным, убаюкивающим. Свет — холодным, бесконечным. Нина Петровна закрыла глаза и вдруг увидела своё поле. Рожь колышется, солнце светит, комбайн гудит где-то далеко. И Клава через забор кричит: «Нина, а ты огурцы полила?» А она ей: «Полила, Клава, полила». Обычный день. Обычное воскресенье. Которое, может, никогда не наступит.
— Пойдём, — сказал Витя. — Пора.
Она открыла глаза, кивнула. Они пошли дальше. И через двести шагов — или триста, она сбилась со счёта — коридор расширился. Стены раздвинулись, потолок поднялся. Они вышли в огромный зал.
Он был круглым. Огромным, с высоким куполом, который терялся где-то наверху, в вышине, где тоже горел свет. И от этого зала в разные стороны уходили коридоры. Много коридоров. Она насчитала семь. Или восемь. Или двенадцать. Они расходились во все стороны, как лучи, как дороги из одного города, как реки, которые текут в разные моря.
— Господи, — прошептала Нина Петровна. — Куда же идти?
Витя молчал. Он оглядывал зал, крутил головой, пытаясь понять, откуда они пришли и куда идти дальше. Но все коридоры были одинаковыми. Длинные, прямые, с ровным светом. Ни одной приметы, ни одной зацепки. Ни таблички, ни стрелки, ни номера. Только свет и тишина, перебиваемая гудением.
— Витя, я боюсь, — она прижалась к нему.
— Не бойся, — он обнял её. — Мы вместе. Мы вдвоём. Нас двое.
— А если мы заблудимся?
— Не заблудимся. Мы ж не одни. Мы друг у друга есть. Это главное.
Она смотрела на коридоры, и ей казалось, что они движутся. Или не движутся, а просто смотрят на неё, ждут, когда она выберет. И все они одинаковые, и ни один не лучше другого. Как в сказке, которую она читала сыну в детстве. Там тоже надо было выбирать дорогу. И не знать, куда она приведёт. К счастью или к беде. К дому или в лес. К жизни или к смерти.
— Витя, — она помолчала. — А если мы выберем не туда?
— А какая разница? — он пожал плечами. — Мы всё равно не знаем, где выход. Может, все ведут к выходу. Может, только один. А может, ни один. Но мы должны попробовать.
— А если не тот?
— Тогда пойдём другим. У нас времени много. Мы никуда не спешим. Нас никто не ждёт. Клава, наверное, уже обедать позвала, а нас нет. Но она подождёт. Она всегда ждёт.
Нина Петровна посмотрела на него. Витя говорил спокойно, ровно, как будто они не в подземном лабиринте, а на своей даче, решают, какую грядку копать. Он всегда был таким. Даже на фронте, она знала, он таким был. Спокойным. Надёжным. Таким, на кого можно положиться в любую минуту. И сейчас он был рядом.
Они стояли в центре огромного круглого зала, держась за руки, и смотрели на коридоры, которые расходились во все стороны. Нина Петровна пыталась сосчитать их, но каждый раз сбивалась. Семь? Восемь? Десять? Они были везде — и слева, и справа, и даже, казалось, сверху и снизу, хотя она не могла понять, как это возможно.
— Витя, — она повернулась к мужу. — Ты сосчитал?
— Сбился, — признался он. — Всё время кажется, что новый появляется. Или не появляется, а просто я не замечал.
— Как же мы найдём дорогу?
— Не знаю, — он оглядывался, крутил головой, пытаясь найти хоть какую-то примету. Но всё было одинаковым. Стены — серые, гладкие. Свет — ровный, холодный. Гудение — низкое, ровное, вездесущее. — Может, надо прислушаться? Может, от одного коридора звук другой?
Они замерли, прислушались. Гудение было везде. Оно не менялось, не усиливалось, не ослабевало. Оно было ровным, как дыхание огромного спящего зверя.
— Нет, — сказала Нина Петровна. — Одинаково.
— Может, по запаху? — Витя понюхал воздух. — Ничего. Ни запаха, ни пыли, ни сырости. Как в больнице. Или как в космосе, наверное.
— А ты в космосе был? — она усмехнулась.
— Не был, — он улыбнулся. — Но по телевизору видел. Там тоже всё стерильно. И никаких запахов. Вакуум. А здесь к счастью есть воздух, мы дышим.
Они постояли ещё немного. Нина Петровна чувствовала, как страх подступает снова, как он поднимается из глубины, из того самого места, где она прятала его с сорок первого. Она вспомнила, как в войну, когда немцы бомбили станцию, она лежала в кювете с сыном на руках и боялась, что он заплачет и их услышат. Тогда тоже было тихо, страшно, и некуда было идти. Но она вышла. Вышла и донесла сына до безопасного места. И сейчас выйдет.
— Витя, — она взяла его за руку. — А если мы не выберем куда идти? Если мы так и будем стоять, ждать? Что будет?
— Не будем мы стоять, — он покачал головой. — Мы не из тех, кто ждёт. Мы из тех, кто идёт. Ты меня на вокзале ждала четыре года, это да. Но я-то шёл. С боями, с фронта, через пол-Европы, а шёл. И дошёл.
— Дошёл, — она кивнула. — И я дождалась.
— Вот и сейчас дойдём, — он оглядел зал. — Надо только выбрать. Может, налево пойдём?
— А почему налево?
— Потому что сердце подсказывает, — он положил руку на грудь. — Оно у меня там, где война была. Оно знает.
— А у меня направо подсказывает, — она положила руку на своё сердце. — Тоже там, где война.
— Значит, у нас разное сердце, — он усмехнулся. — Тридцать восемь лет вместе, а сердце разное.
— Не разное, — она покачала головой. — Просто одно знает одно, другое — другое. Мы же разные. Ты — мужик, я — баба. У нас всё разное. Но мы вместе.
— Вместе, — он обнял её. — Это главное.
Они стояли, обнявшись, посреди огромного зала, и смотрели на коридоры. Нина Петровна думала о том, как в молодости, когда они только поженились, у них не было ничего. Ни квартиры, ни дачи, ни машины. Только комната в коммуналке да любовь. И они выжили. И дом построили. И сына вырастили. И внуков ждут. И сейчас выживут.
— Витя, — она отстранилась. — А давай бросим жребий?
— Жребий? — он удивился. — Как это?
— Ну, как в войну. Помнишь, ты рассказывал? Когда выбирали, кому в разведку идти, жребий бросали. Карты тянули, спички вытягивали. Кому короткая — тому идти.
— Это когда карты тянули? А у нас карт нет, да и не было.
— А монетка есть? — она вспомнила, как вчера, когда они собирались, он достал из кармана мелочь. — У тебя в кармане мелочь была. Сдача с хлеба.
Витя полез в карман брюк. Пальцы нащупали монеты — мелочь, которую он взял из дома, чтобы в магазине не разменивать. Вытащил горсть. Три копейки, две копейки, пятак, рубль бумажный, сложенный вчетверо, и одна копейка. Маленькая, бронзовая, с надписью СССР. Он повертел её в пальцах, поднёс к свету.
— Вот, — он показал монету. — Одна копейка. Хорошая монета. Старая. Ещё семидесятого года. Я её в сдаче получил, когда колбасу брал в гастрономе. Полтора рубля кило, я дал два рубля, а сдачи дали эту копейку и ещё мелочь. Думал, потеряется, а она вот — пригодилась. Лежала в кармане, ждала.
— Кидай, — сказала Нина Петровна. — Орёл — пойдём налево. Решка — направо.
— А прямо?
— Прямо потом. Если не выйдет и на ребро встанет.
Витя зажал монету в кулаке, подумал. Потом подбросил. Монета взлетела вверх, сверкнула в ровном свете, перевернулась несколько раз и упала на пол. Звякнула о металл, покрутилась и замерла.
— Решка, — сказал Витя, наклоняясь. — Направо пойдём.
— Направо так направо, — Нина Петровна взяла его за руку. — Пойдём.
Они пошли по правому коридору. Он был таким же, как первый — длинный, прямой, с ровным светом, с ровным гудением. Но через сто шагов — или двести, она снова сбилась со счёта — коридор раздвоился. Два прохода, одинаковых, как близнецы.
— Куда теперь? — спросила Нина Петровна.
Витя остановился, посмотрел налево, потом направо.
— Опять кидай, — сказала она.
Он достал монету, подбросил. Орёл. Пошли налево. Ещё через сто шагов — снова раздвоился. Снова монета. Решка — направо. Потом появились лестницы. Одни уходили вверх, другие — вниз.
— Вверх или вниз? — спросила Нина Петровна.
— Не знаю, — Витя посмотрел наверх, потом вниз. — Давай монету спросим.
Он подбросил монету. Орёл — вверх. Пошли вверх по лестнице. Ступени были металлическими, с мелкими насечками, чтобы не скользить. Идти было легко, но Нина Петровна быстро устала. Всё-таки шестьдесят пять лет, не двадцать пять. Она остановилась, перевела дух.
— Тяжело? — спросил Витя.
— Тяжело, — призналась она. — Старая я уже. Ноги не те, что раньше. И спина болит.
— Какая старая? — он обнял её. — Ты у меня молодая. Просто устала. Мы с тобой ещё и не такое выдерживали. Помнишь, как картошку копали в первый год? С утра до ночи, без выходных. И ты не жаловалась.
— Помню, — она улыбнулась. — И ты тогда сказал: «Нина, мы с тобой горы свернём». И свернули.
— Вот и сейчас свернём, — он поцеловал её в макушку. — Отдохнём немного и пойдём. Не век же нам тут стоять.
Она села на ступеньку, прислонилась к стене. Металл был тёплым, гладким, и гудение — ровное, низкое — убаюкивало. Витя сел рядом, взял её за руку.
— Витя, — она положила голову ему на плечо. — А ты помнишь, как мы участок получили?
— Помню, — он кивнул. — Шестьдесят третий год. Встали в очередь, ждали два года. А потом дали. Здесь было поле, заросшее бурьяном по пояс. А мы обрадовались. Сын маленький бегал, траву руками рвал.
— И дом построили, — она закрыла глаза. — Из старых досок, которые ты с завода привозил. Крышу рубероидом крыли. Печку из кирпича сложили, который на стройке собирали.
— А ты кирпичи таскала, — он усмехнулся. — По десять штук за раз. Я говорю: «Нина, ты надорвёшься». А ты: «Ничего, Витя, мы всё выдержим».
— И выдержали, — она открыла глаза. — И дом построили. И сад посадили. Яблони, сливы, смородину. Всё своими руками. Всё с любовью.
— А помнишь, как яблони цвели в первый раз? — спросил Витя. — Ты вышла утром, смотришь, а они все в цвету. Белые, розовые. И ты заплакала.
— Заплакала, — она кивнула. — Потому что красиво. Потому что мы сделали. Потому что не зря.
— Не зря, — он сжал её руку. — Всё не зря.
Они сидели, прижавшись друг к другу, и слушали гудение. Оно было ровным, низким, убаюкивающим. Нина Петровна думала о доме. О том, как они строили его в шестьдесят третьем. Тогда ещё не было ни газа, ни электричества, ни воды. Копали колодец, ставили сруб, крыли крышу рубероидом. Витя пилил доски, она таскала кирпичи. Сын маленький помогал — подавал гвозди, подметал стружку. А потом сад сажали — яблони, сливы, смородину. Всё своими руками. Всё с любовью. А теперь — сидят в лабиринте, и не знают, выйдут или нет.
— Витя, — она открыла глаза. — А ты помнишь, как мы познакомились?
— Помню, — он улыбнулся. — В библиотеке. Ты работала, я пришёл книгу брать. Ещё до войны. Тридцать девятый год.
— Какую?
— Не помню. Кажется, про войну. Про Гражданскую. А ты мне сказала: «Эту книгу уже взяли. Приходите через неделю». А я пришёл через три дня. И ты сказала: «Я же сказала — через неделю». А я говорю: «А я решил не ждать».
— И я тебе книгу дала, — она улыбнулась. — Взяла с полки, отдала. А заведующая потом ругалась: «Нина, вы что, очередь нарушаете?» А я говорю: «Он фронтовик?» А ты сказал: «Нет, но собираюсь».
— И собрался, — он усмехнулся. — Через два года. Сорок первый.
— Я ждала, — она закрыла глаза. — Четыре года ждала. Письма твои хранила. В коробке из-под конфет. «Красный Октябрь», помнишь? Такая коробка была, с мишкой.
— Помню, — он кивнул. — Я тебе их привозил с фронта. Трофейные. Немецкие. Ты их не ела, говорила, что сохранишь для сына.
— А сын потом съел, — она улыбнулась. — Все конфеты. И коробку выбросил. А я письма в другую переложила. В жестяную, из-под чая.
— А я вернулся, — он поцеловал её в макушку. — Вернулся к тебе. Худой, бледный. С медалью на гимнастёрке. И голодный.
— Ты мне пирожок дала, — она открыла глаза. — С антоновкой. Я их пекла, а потом поняла, что много. И тебе дала.
— А я всё понял, — он сжал её руку. — Понял, что ты не просто так. Что ты — моя судьба.
— Судьба, — она вздохнула. — А теперь мы тут. В лабиринте. И не знаем, выйдем или нет.
— Выйдем, — он сказал это так уверенно, как будто знал точно. — Мы всегда выходили. И тут выйдем. Не впервой.
Они посидели ещё немного, потом встали. Витя подбросил монету. Орёл — налево. Пошли налево. Коридор привёл их к лестнице вниз. Спустились. Ещё один зал, поменьше первого, но тоже с множеством коридоров. Витя снова бросил монету. Решка — направо.
— Витя, — Нина Петровна остановилась. — А что, если мы ходим по кругу?
— Не ходим, — он покачал головой. — Я запоминаю. Мы не были здесь. Смотри, — он показал на стену. — Здесь царапина. Я её сделал, когда мы первый раз проходили. Её нет. Значит, мы не были.
— Умный ты, — она улыбнулась.
— Я мужик, — он подмигнул. — Мужики всегда дорогу помнят. Это у нас в крови. Ещё с древних времён. Охотники, следопыты.
— А я баба, — она взяла его за руку. — Я дорогу не помню. Я за тобой иду. Ты у меня главный.
— Главный, — он усмехнулся. — Это ты у нас главная. А я так, при ней. Как Запорожец при «Волге».
Они засмеялись. Впервые за всё время, что они были в этом лабиринте. Смех разнёсся по коридору, отразился от стен, затих где-то вдалеке. И гудение стало чуть тише, как будто прислушалось.
— Тихо, — сказал Витя. — Слышишь? Гудение изменилось.
— Нет, — она прислушалась. — Всё так же.
— Может, показалось, — он пожал плечами. — Пойдём.
Они пошли дальше. Коридор петлял, сворачивал, снова раздваивался. Витя каждый раз бросал монету, выбирая направление. Орёл — налево, решка — направо. Так они шли, наверное, час. А может, два. Или три. Время здесь текло иначе, и она перестала его чувствовать.
— Витя, — она остановилась. — А давай передохнём?
— Давай, — он сел на пол, прислонился к стене. — Я тоже устал. Ноги гудят, спина болит. Не молодые уже.
Она села рядом. Стена была тёплая, и гудение — ровное, низкое — убаюкивало. Она положила голову ему на плечо.
— Витя, а ты помнишь, как мы сына в первый класс провожали?
— Помню, — он улыбнулся. — Пятьдесят пятый год. Он такой маленький был, в очках. Портфель ему купили, коричневый, с медвежонком. Ты ему рубашку белую сшила. А он боялся, говорил: «Мама, а меня там будут обижать?»
— А ты ему сказал: «Если кто обидит — ты меня зови. Я на заводе научу мужиков, они обидчику быстро объяснят».
— И он перестал бояться, — Витя кивнул. — Пошёл. И ни разу не жаловался. Учился хорошо. Медаль потом получил. И в институт поступил.
— А теперь он кандидат наук, — она вздохнула. — В Свердловске. Диссертацию защитил. По математике.
— По математике, — с гордостью сказал Витя. — Наш сын. В двадцать восемь лет — кандидат. Я в его годы слесарем был. А он — учёный.
— Он в тебя, — она погладила его по руке. — Упрямый, как ты. И умный.
— Это в тебя, — он поцеловал её в макушку. — Ты у нас библиотекарь, все книги перечитала. Он твоими книжками зачитывался.
— Книжками, — она улыбнулась. — А помнишь, как он просил: «Мама, почитай мне сказку»? И я читала. И он засыпал у меня на руках.
— Помню, — он сжал её руку. — А теперь он там, в Свердловске, а мы здесь. И не знаем, выйдем или нет.
— Выйдем, — она сказала это так, как он говорил раньше. — Мы всегда выходили. И тут выйдем.
Они сидели, слушали гудение, и думали о своём. Нина Петровна — о сыне, о внуках, которых у них не было. О том, как они с Витей прожили тридцать восемь лет, и ни разу не пожалели. О том, как он вернулся с войны, и они поженились. О том, как родился сын, и они назвали его Андреем — в честь Витиного отца, который погиб на фронте. О том, как они строили дачу, сажали яблони, ждали внуков. И не дождались. А может, дождутся. Ещё есть время.
— Витя, — она открыла глаза. — А что, если мы не найдём выход? Что, если мы так и останемся здесь? Навсегда?
— Выйдем, — он встал, протянул ей руку. — Пойдём. Нельзя сидеть. Ногами работать надо.
Она встала. Ноги гудели, спина болела, но она держалась. Витя — рядом, держит за руку. С ним — не страшно. С ним — можно всё. С ним — можно даже в лабиринт зайти и не бояться.
Они пошли дальше. Коридор снова раздвоился. Витя подбросил монету. Решка — направо. Пошли направо. И вдруг Нина Петровна увидела впереди свет. Не тот ровный, холодный, что был везде, а другой. Жёлтый, тёплый.
— Витя! — она сжала его руку. — Смотри! Там свет!
— Вижу, — он ускорил шаг. — Может, выход?
Они пошли быстрее. Свет становился всё ярче, теплее. И вдруг — стена. Гладкая, серая, без двери, без окна. Свет шёл от неё, но пройти нельзя.
— Тупик, — сказала Нина Петровна. — Зачем мы сюда шли?
— Не знаю, — Витя подошёл к стене, коснулся рукой. — Тёплая. Как живая.
— Может, там выход? — она подошла ближе. — Может, она открывается?
— Может, — он постучал. Стена отозвалась глухим, мёртвым звуком. — Не открывается.
Они постояли, посмотрели на стену. Свет был тёплый, уютный, но пройти сквозь него было нельзя. Как в сказке, где есть свет, но нет двери.
— Пойдём обратно, — сказал Витя. — Надо искать другой путь.
Они повернули назад. И снова вышли к разветвлению. Витя подбросил монету. Орёл — налево. Пошли налево.
— Витя, — она шла, держась за его руку. — А ты не жалеешь, что пошёл со мной?
— Жалею, — он усмехнулся. — Что не взял лом. И трос. И фонарик. И бутербродов. И термос с чаем. А так — нет. Мы вместе. Это главное.
— А если б ты знал, что дверь закроется, пошёл бы?
— Пошёл бы, — он не задумался ни на секунду. — Ты же там. Я за тобой, Нина, куда угодно пойду. Хоть в дупло, хоть в лабиринт, хоть на край света. Я ж тебя искал, когда из госпиталя выписался. И нашёл. И больше не отпускал.
— Не отпускал, — она улыбнулась. — Тридцать восемь лет.
— И ещё тридцать восемь, — он сжал её руку. — Если выйдем.
— А если не выйдем?
— Значит, не выйдем, — он сказал это спокойно, как о чём-то давно решённом. — Но мы вместе. Это главное.
Они шли по коридору, держась за руки, и свет был ровным, и гудение — убаюкивающим. И они не знали, сколько им ещё идти. Но знали, что идут. Вместе. Как всегда. Как всю жизнь.
Они шли уже, наверное, несколько часов. Или дней. Нина Петровна перестала считать время. Оно здесь было другим — тягучим, как смола, медленным, как сон. Коридоры сменяли друг друга, лестницы уводили вверх и вниз, залы открывались неожиданно и снова закрывались стенами. И везде было пусто. Только свет, гудение и они вдвоём.
— Витя, — Нина Петровна остановилась, прислонилась к стене. — Я больше не могу. Ноги не идут.
— Давай отдохнём, — он сел на пол, потянул её за руку. — Садись.
Она опустилась рядом, положила голову ему на плечо. Стена была тёплая, гудение — ровное, низкое. Она закрыла глаза.
— Витя, а ты помнишь войну? — спросила она тихо.
— Помню, — он вздохнул. — Всю жизнь помню. Как забудешь?
— А помнишь, как ты уходил на фронт? Сорок первый.
— Помню, — он обнял её. — Вокзал, эшелоны, женщины плачут. А ты не плакала. Стояла с сыном на руках, смотрела на меня. И не плакала.
— Боялась, что если заплачу, ты не уйдёшь, — она открыла глаза. — А надо было. Все уходили.
— Я бы не остался, — он покачал головой. — Не мог. Война. Родина. Все шли.
— А я ждала, — она закрыла глаза. — Четыре года. Письма твои хранила. В коробке из-под конфет.
— Я знаю, — он погладил её по руке. — А я знал, что ты ждёшь. Это меня и держало. Там, на фронте.
— Страшно было?
— Страшно, — он честно признался. — Особенно сначала. Под Москвой. Когда немцы подошли, когда наши отступали. Думал, всё, конец. А потом ничего, привык. Страх — он в голове. Если ему волю дать, он тебя съест. А мы не давали.
— А помнишь, как ты ранен был?
— Помню, — он усмехнулся. — Сорок третий. Под Орлом. Осколок в ногу. Думал, отнимут. А ничего, обошлось. Полежал в госпитале и снова на фронт.
— Я тогда похоронку не получила, — она открыла глаза. — Но боялась. Каждый день почтальона ждала. Стук в дверь — и сердце замирает.
— Не дождалась, — он поцеловал её в висок. — Живой я. Вернулся.
— Вернулся, — она улыбнулась. — С медалью на гимнастёрке. Худой, бледный. Я тебя на вокзале не узнала.
— А я тебя узнал, — он сжал её руку. — Стоишь в платке белом, сына за руку держишь. И улыбаешься. Как всегда.
— Я тебе пирожок дала, — она улыбнулась. — С антоновкой. Ты съел и сказал: «Нина, я больше никуда не уйду».
— И не ушёл, — он кивнул. — Тридцать восемь лет рядом.
— Тридцать восемь, — она вздохнула. — А кажется, вчера познакомились.
— Вчера, — он усмехнулся. — В библиотеке. Книгу про войну брал.
— А я тебе сказала: «Через неделю приходите». А ты через три дня пришёл.
— Я ждать не умею, — он пожал плечами. — Я привык идти. На фронте научили.
— А я ждать умею, — она закрыла глаза. — Я тебя четыре года ждала. И сейчас подожду.
— Не надо ждать, — он встал, протянул ей руку. — Пойдём. Вместе пойдём. Как всегда.
Она взяла его руку, встала. Ноги болели, спина ныла, но она держалась. Рядом с Витей — держалась. Как в войну, когда он был на фронте, она держалась. Для сына. Для себя. Для него.
Они пошли дальше. Коридор петлял, сворачивал, снова раздваивался. Витя бросал монету, выбирал путь. Орёл — налево, решка — направо. Иногда монета падала на ребро — тогда они шли прямо.
— Витя, — она шла, держась за его руку. — А что мы будем делать, если выйдем?
— Как что? — он удивился. — Жить будем. Дачу достраивать, огурцы поливать, яблоки собирать.
— А клад? Ты же хотел клад найти, «Волгу» купить.
— «Волгу», — он усмехнулся. — Мечта. А может, и не надо «Волги». Запорожец наш ещё походит. Он же жёлтый, весёлый. Люди оборачиваются, улыбаются.
— А ты говорил — солидность, пенсионер на «Волге».
— Говорил, — он кивнул. — А теперь думаю — зачем? Мы и на Запорожце счастливы были. И без «Волги» проживём. Главное — чтобы вместе.
— Вместе, — она кивнула. — Это главное.
Они вышли в очередной зал. Поменьше первого, но тоже с высоким потолком и множеством коридоров. Витя остановился, огляделся.
— Куда теперь?
— Кидай монету, — сказала Нина Петровна.
Он подбросил. Орёл. Пошли налево.
— Витя, — она шла, смотрела на его спину. — А ты веришь, что мы выйдем?
— Верю, — он ответил, не оборачиваясь. — Как в Бога верю. Как в тебя верю.
— А если нет?
— Значит, не судьба, — он остановился, повернулся к ней. — Но мы вместе. Это главное.
— Вместе, — она подошла, взяла его за руку. — Ты всегда так говоришь. Вместе. С войны. Когда вернулся.
— Потому что это правда, — он обнял её. — Всё остальное — не важно. Деньги, машины, дача. Важно — чтобы мы были. Я и ты. Вместе.
— А сын? — она подняла голову. — Он же там, в Свердловске.
— А сын, — он вздохнул. — Он уже большой. У него своя жизнь. Мы его вырастили, выучили. Дальше он сам. А мы — мы друг у друга.
— А внуки?
— Будут, — он уверенно кивнул. — Вот выберемся, он женится, и будут внуки. Двое. Мальчик и девочка.
— Откуда ты знаешь?
— Чувствую, — он поцеловал её в лоб. — Я всё чувствую. Мы с тобой ещё на свадьбе сына потанцуем. И внуков на руках покачаем. И на дачу их привезём. Будут бегать по саду, яблоки собирать. А ты пирожки печь. С антоновкой.
— С антоновкой, — она улыбнулась. — А яблоки в этом году хорошие. Крупные, душистые. Клава завидовала.
— Клава, — он усмехнулся. — Она всегда завидовала. А мы ей дадим. Пусть внуков угощает.
— Дадим, — она кивнула. — Обязательно дадим.
Они пошли дальше. Коридор уводил их вниз, по лестнице, которая, казалось, не имела конца. Нина Петровна считала ступеньки. Десять, двадцать, тридцать. Сбилась. Начала снова. Сбилась. Потом перестала считать.
— Витя, — она остановилась. — А мы не по кругу ходим?
— Не ходим, — он показал на стену. — Здесь царапина. Я её сделал, когда мы первый раз проходили. Её нет. Значит, мы не были.
— А если мы никогда не найдём выход?
— Найдём, — он взял её за руку. — Не может быть, чтоб не было выхода. Если зашли, значит, и выйти можно. Всё в этом мире имеет начало и конец. Даже война, и та кончилась.
— Кончилась, — она кивнула. — А мы остались.
— Остались, — он улыбнулся. — И здесь останемся. Вместе.
Они спустились по лестнице и вышли в новый коридор. Он был шире предыдущих, с более высоким потолком. И в конце его — свет. Не ровный, холодный, а жёлтый, тёплый. Как от лампы. Как от костра. Как от дома.
— Витя! — она сжала его руку. — Смотри! Там свет!
— Вижу, — он ускорил шаг. — Может, выход?
Они пошли быстрее. Свет становился всё ярче, теплее. Нина Петровна почти бежала, забыв про усталость, про боль в ногах, про всё. Витя — рядом, держит за руку.
И вдруг — стена. Гладкая, серая, без двери, без окна. Свет шёл от неё, но пройти нельзя.
— Тупик, — сказала Нина Петровна. — Зачем мы сюда шли?
— Не знаю, — Витя подошёл к стене, коснулся рукой. — Тёплая. Как живая.
— Может, там выход? — она подошла ближе. — Может, она открывается?
— Может, — он постучал. Стена отозвалась глухим, мёртвым звуком. — Не открывается.
Они постояли, посмотрели на стену. Свет был тёплый, уютный, но пройти сквозь него было нельзя. Как в сказке, где есть свет, но нет двери.
— Пойдём обратно, — сказал Витя. — Надо искать другой путь.
Они повернули назад. И снова вышли к разветвлению. Витя подбросил монету. Решка — направо. Пошли направо.
— Витя, — она шла, держась за его руку. — А ты не боишься, что мы никогда не выйдем?
— Боюсь, — он честно признался. — Но страх — он в голове. Если ему волю дать, он нас съест. А мы не дадим. Мы же сильные. Мы войну пережили, голод пережили, эвакуацию пережили. И это переживём.
— Сильные, — она кивнула. — Мы всё пережили.
— Вот и это переживём.
Они шли дальше. Коридор снова раздвоился. Витя бросил монету. Орёл — налево. Пошли налево.
— Витя, — она помолчала. — А ты помнишь, как мы в первый раз на дачу приехали?
— Помню, — он улыбнулся. — Шестьдесят третий год. Участок только дали. Палатку поставили, ночевали в ней. Ты боялась, что дождь пойдёт, а я сказал: «Не бойся, я палатку крепко поставил».
— А дождь пошёл, — она засмеялась. — И палатка твоя упала. Мы в машине ночевали. В Запорожце.
— В Запорожце, — он усмехнулся. — Тесно было, не повернуться. А ты сказала: «Витя, нам бы дом построить». И построили.
— Построили, — она кивнула. — Из старых досок, которые ты с завода привозил. Крышу рубероидом крыли. Печку из кирпича сложили.
— А ты кирпичи таскала, — он сжал её руку. — По десять штук за раз. Я говорю: «Нина, ты надорвёшься». А ты: «Ничего, Витя, мы всё выдержим».
— И выдержали, — она улыбнулась. — И дом построили. И сад посадили. Яблони, сливы, смородину. Всё своими руками.
— А помнишь, как яблони цвели в первый раз? — спросил Витя. — Ты вышла утром, смотришь, а они все в цвету. Белые, розовые. И ты заплакала.
— Заплакала, — она кивнула. — Потому что красиво. Потому что мы сделали. Потому что не зря.
— Не зря, — он поцеловал её в макушку. — Всё не зря.
Они вышли в новый зал. Он был похож на первый — круглый, с высоким куполом, с множеством коридоров. Нина Петровна остановилась, огляделась.
— Как будто мы вернулись, — сказала она. — Как будто ходим по кругу.
— Не вернулись, — Витя показал на стену. — Здесь царапина. Я её сделал. Её нет. Значит, мы не были.
— А если это другой зал? Такой же?
— Может, и другой, — он пожал плечами. — Но мы не были. Значит, идём правильно.
Они пошли дальше. Витя снова бросил монету. Решка — направо. Пошли направо.
— Витя, — она шла, смотрела на его спину. — А что ты будешь делать, если мы выйдем?
— Как что? — он обернулся. — Жить буду. Дачу достраивать. Огурцы поливать. Яблоки собирать.
— А на завод? Ты же на заводе работаешь.
— На заводе, — он кивнул. — Сторожем. Тоже работа. А на даче — отдых. Самый лучший отдых — это смена работы. Я так считаю.
— А ты не хочешь совсем на дачу переехать? Жить здесь?
— Хочу, — он честно признался. — Но сначала надо достроить. Веранду сделать. Окна поменять. Крышу перекрыть. А потом — можно и жить. Ты будешь в огороде, я — в саду. Вместе.
— Вместе, — она улыбнулась. — Это главное.
Они шли, держась за руки, и гудение было ровным, и свет — холодным. Нина Петровна думала о доме, о даче, о яблонях, которые цветут по весне. О Клаве, которая кричит через забор: «Нина, а ты огурцы полила?» О сыне, который приедет из Свердловска. О внуках, которых они так ждут.
— Витя, — она остановилась. — А ты веришь, что у нас будут внуки?
— Верю, — он сказал это так уверенно, как будто знал точно. — Вот выберемся, сын женится, и будут внуки. Двое. Мальчик и девочка.
— А как их назовут?
— Не знаю, — он улыбнулся. — Может, в честь нас. Или в честь родителей. Или как-то по-современному. Сейчас модно имена давать. Я в газете читал — и Русланы, и Оксаны, и даже Альберты есть.
— Альберты, — она засмеялась. — Ну уж нет. Пусть русские имена будут. Как наши.
— Как наши, — он кивнул. — Пусть.
Они пошли дальше. Коридор привёл их к лестнице вверх. Витя бросил монету. Орёл — вверх. Пошли вверх.
— Витя, — она шла, держась за перила. — А ты не устал?
— Устал, — он вытер лоб. — Но надо идти. Нельзя останавливаться.
— А если мы никогда не выйдем?
— Выйдем, — он остановился, повернулся к ней. — Слушай, Нина. Ты не думай о плохом. Думай о хорошем. О доме, о сыне, о внуках. О том, как мы будем жить. Вместе.
— Вместе, — она кивнула. — Я буду думать о хорошем.
Она закрыла глаза и представила. Свой дом. Свою дачу. Яблони в цвету. Клаву у забора. Витю в саду, который подрезает ветки. Себя на крыльце с кружкой чая. И внуков. Двое, мальчик и девочка, бегают по саду, смеются, собирают яблоки. И она им печёт пироги. С антоновкой. И Витя говорит: «Нина, ты у меня золото». И она улыбается.
— Пойдём, — сказал Витя. — Пора.
Она открыла глаза, кивнула. Они пошли дальше. Коридор снова раздвоился. Витя бросил монету. Орёл — налево. Пошли налево.
— Витя, — она шла, держась за его руку. — А ты помнишь, как мы познакомились?
— Помню, — он улыбнулся. — В библиотеке. Ты работала, я пришёл книгу брать. Про Гражданскую войну.
— А я тебе сказала: «Через неделю приходите».
— А я пришёл через три дня, — он усмехнулся. — И ты мне книгу дала. Хотя очередь была.
— А заведующая ругалась, — она засмеялась. — Говорила: «Нина, вы что, очередь нарушаете?»
— А ты сказала: «Он фронтовик». А я ещё не был фронтовиком. Я только собирался.
— Но стал, — она сжала его руку. — Стал. И вернулся.
— Вернулся, — он поцеловал её в лоб. — К тебе.
— Слушай, мне кажется, это место мы проходили, и говорили даже тут про это?
— Всё может быть... Дежа-Вю. Или кажется. Я не помню. Пошли, не будем останавливаться.
Они шли, и коридор не кончался. Он был длинным, прямым, бесконечным. И гудение было ровным, и свет — холодным. Нина Петровна уже не считала шаги. Она просто шла, держась за Витину руку, и верила, что они выйдут. Потому что они всегда выходили. Потому что они были вместе. Потому что им было что терять и кого ждать.
Они шли уже так долго, что Нина Петровна перестала чувствовать время. Оно здесь было другим — тягучим, как смола, медленным, как сон. Коридоры сменяли друг друга, лестницы уводили вверх и вниз, залы открывались неожиданно и снова закрывались стенами. И везде было пусто. Только свет, гудение и они вдвоём.
— Витя, — она остановилась, прислонилась к стене. — Давай ещё раз отдохнём. Ноги совсем не идут. Саду хоть на пол. Он и не холодный.
— Давай, — он сел на пол, потянул её за руку. — Садись. Я тоже устал. Не молодые уже.
Она опустилась рядом, положила голову ему на плечо. Стена была тёплая, гудение — ровное, низкое. Она закрыла глаза.
— Витя, а ты помнишь, как мы в первый раз на дачу приехали? — спросила она тихо.
— Помню, — он улыбнулся. — Шестьдесят третий год. Участок только дали. Палатку поставили, ночевали в ней. Ты боялась, что дождь пойдёт, а я сказал: «Не бойся, я палатку крепко поставил».
— А дождь пошёл, — она засмеялась. — И палатка твоя упала. Мы в машине ночевали. В Запорожце.
— В Запорожце, — он усмехнулся. — Тесно было, не повернуться. А ты сказала: «Витя, нам бы дом построить». И построили.
— Построили, — она кивнула. — Из старых досок, которые ты с завода привозил. Крышу рубероидом крыли. Печку из кирпича сложили, который на стройке собирали.
— А ты кирпичи таскала, — он сжал её руку. — По десять штук за раз. Я говорю: «Нина, ты надорвёшься». А ты: «Ничего, Витя, мы всё выдержим».
— И выдержали, — она улыбнулась. — И дом построили. И сад посадили. Яблони, сливы, смородину. Всё своими руками.
— А помнишь, как яблони цвели в первый раз? — спросил Витя. — Ты вышла утром, смотришь, а они все в цвету. Белые, розовые. И ты заплакала.
— Заплакала, — она кивнула. — Потому что красиво. Потому что мы сделали. Потому что не зря.
— Не зря, — он поцеловал её в макушку. — Всё не зря.
Они сидели, прижавшись друг к другу, и слушали гудение. Оно было ровным, низким, убаюкивающим. Нина Петровна думала о доме. О том, как они строили его в шестьдесят третьем. Тогда ещё не было ни газа, ни электричества, ни воды. Копали колодец, ставили сруб, крыли крышу рубероидом. Витя пилил доски, она таскала кирпичи. Сын маленький помогал — подавал гвозди, подметал стружку. А потом сад сажали — яблони, сливы, смородину. Всё своими руками. Всё с любовью. А теперь — сидят в лабиринте, и не знают, выйдут или нет.
— Витя, — она открыла глаза. — А ты помнишь, как мы познакомились?
— Помню, — он улыбнулся. — В библиотеке. Ты работала, я пришёл книгу брать. Ещё до войны. Тридцать девятый год.
— Какую?
— Не помню. Кажется, про войну. Про Гражданскую. А ты мне сказала: «Эту книгу уже взяли. Приходите через неделю». А я пришёл через три дня. И ты сказала: «Я же сказала — через неделю». А я говорю: «А я решил не ждать».
— И я тебе книгу дала, — она улыбнулась. — Взяла с полки, отдала. А заведующая потом ругалась: «Нина, вы что, очередь нарушаете?» А я говорю: «Он фронтовик?» А ты сказал: «Нет, но собираюсь».
— И собрался, — он усмехнулся. — Через два года. Сорок первый.
— Я ждала, — она закрыла глаза. — Четыре года ждала. Письма твои хранила. В коробке из-под конфет. «Красный Октябрь», помнишь? Такая коробка была, с мишкой.
— Помню, — он кивнул. — Я тебе их привозил с фронта. Трофейные. Немецкие. Ты их не ела, говорила, что сохранишь для сына.
— А сын потом съел, — она улыбнулась. — Все конфеты. И коробку выбросил. А я письма в другую переложила. В жестяную, из-под чая. «Индийский чай», со слоном.
— А я вернулся, — он поцеловал её в макушку. — Вернулся к тебе. Худой, бледный. С медалью на гимнастёрке. И голодный.
— Ты мне пирожок дала, — она открыла глаза. — С антоновкой. Я их пекла, а потом поняла, что много. И тебе дала.
— А я всё понял, — он сжал её руку. — Понял, что ты не просто так. Что ты — моя судьба.
— Судьба, — она вздохнула. — А теперь мы тут. В лабиринте. И не знаем, выйдем или нет.
— Выйдем, — он сказал это так уверенно, как будто знал точно. — Мы всегда выходили. И тут выйдем. Не впервой.
Они посидели ещё немного, потом встали. Витя подбросил монету. Орёл — налево. Пошли налево. Коридор привёл их к лестнице вниз. Спустились. Ещё один зал, поменьше первого, но тоже с множеством коридоров. Витя снова бросил монету. Решка — направо.
— Витя, — Нина Петровна остановилась. — А что, если мы ходим по кругу? И мне кажется что этот разговор был у нас? Дежа-Вю или как там? Что тут происходит?
— Не знаю, странное место, как Бермудский треугольник может быть, — он покачал головой. — Хотя... Места я обычно запоминаю. Я же водитель. Я запоминаю где хоть раз был. Мы не были здесь. Смотри, — он показал на стену. — Здесь должна быть царапина. Я её сделал, когда мы первый раз проходили. Её нет. Значит, мы не были.
— Умный ты, — она улыбнулась.
— Я мужик, — он подмигнул. — Мужики всегда дорогу помнят. Это у нас в генах. Ещё с древних времён. Охотники, следопыты.
— А я баба, — она взяла его за руку. — Я дорогу не помню. Я за тобой иду. Ты у меня главный.
— Главный, — он усмехнулся. — Это ты у нас главная. Я голова, а ты шея. А я так, при ней. Как Запорожец при «Волге».
Они засмеялись. Впервые за всё время, что они были в этом лабиринте. Смех разнёсся по коридору, отразился от стен, затих где-то вдалеке. И гудение стало чуть тише, как будто прислушалось.
— Тихо, — сказал Витя. — Слышишь? Гудение изменилось.
— Нет, — она прислушалась. — Всё так же.
— Может, показалось, — он пожал плечами. — Пойдём.
Они пошли дальше. Коридор петлял, сворачивал, снова раздваивался. Витя каждый раз бросал монету, выбирая направление. Орёл — налево, решка — направо. Так они шли, наверное, час. А может, два. Или три. Время здесь текло иначе, и она перестала его чувствовать.
— Витя, — она остановилась. — А давай передохнём?
— Давай, — он сел на пол, прислонился к стене. — Я тоже устал. Ноги гудят, спина болит. Не молодые уже.
Она села рядом. Стена была тёплая, и гудение — ровное, низкое — убаюкивало. Она положила голову ему на плечо.
— Витя, а ты помнишь, как мы сына в первый класс провожали?
— Помню, — он улыбнулся. — Пятьдесят пятый год. Он такой маленький был, в очках. Портфель ему купили, коричневый, с медвежонком. Ты ему рубашку белую сшила. А он боялся, говорил: «Мама, а меня там будут обижать?»
— А ты ему сказал: «Если кто обидит — ты меня зови. Я на заводе научу мужиков, они обидчику быстро объяснят».
— И он перестал бояться, — Витя кивнул. — Пошёл. И ни разу не жаловался. Учился хорошо. Медаль потом получил. И в институт поступил.
— А теперь он кандидат наук, — она вздохнула. — В Свердловске. Диссертацию защитил. По математике.
— По математике, — с гордостью сказал Витя. — Наш сын. В двадцать восемь лет — кандидат. Я в его годы слесарем был. А он — учёный.
— Он в тебя, — она погладила его по руке. — Упрямый, как ты. И умный.
— Это в тебя, — он поцеловал её в макушку. — Ты у нас библиотекарь, все книги перечитала. Он твоими книжками зачитывался. Особенно про войну любил. «Молодую гвардию» перечитывал пять раз.
— «Молодую гвардию», — она улыбнулась. — Я ему читала, когда он маленький был. А потом сам начал. И Фадеева, и Шолохова, и Симонова. Всю библиотеку перечитал.
— А помнишь, как он просил: «Мама, почитай мне сказку»? И я читала. И он засыпал у меня на руках.
— Помню, — он сжал её руку. — А теперь он там, в Свердловске, а мы здесь. И не знаем, выйдем или нет.
— Выйдем, — она сказала это так, как он говорил раньше. — Мы всегда выходили. И тут выйдем.
Они сидели, слушали гудение, и думали о своём. Нина Петровна — о сыне, о внуках, которых у них не было. О том, как они с Витей прожили тридцать восемь лет, и ни разу не пожалели. О том, как он вернулся с войны, и они поженились. О том, как родился сын, и они назвали его Андреем — в честь Витиного отца, который погиб на фронте. О том, как они строили дачу, сажали яблони, ждали внуков. И не дождались. А может, дождутся. Ещё есть время.
— Витя, — она открыла глаза. — А что, если мы не выйдем? Что, если мы так и останемся здесь? Навсегда?
— Выйдем, — он встал, протянул ей руку. — Пойдём. Нельзя сидеть. Ногами работать надо.
Она встала. Ноги гудели, спина болела, но она держалась. Витя — рядом, держит за руку. С ним — не страшно. С ним — можно всё. С ним — можно даже в лабиринт зайти и не бояться.
Они пошли дальше. Коридор снова раздвоился. Витя подбросил монету. Решка — направо. Пошли направо. И вдруг Нина Петровна увидела впереди свет. Не тот ровный, холодный, что был везде, а другой. Жёлтый, тёплый.
— Витя! — она сжала его руку. — Смотри! Там свет!
— Вижу, — он ускорил шаг. — Может, выход?
Они пошли быстрее. Свет становился всё ярче, теплее. Нина Петровна почти бежала, забыв про усталость, про боль в ногах, про всё. Витя — рядом, держит за руку.
И вдруг — тупик, стена. Гладкая, серая, без двери, без окна. Свет шёл из неё, но пройти нельзя.
— И снова стена, — сказала Нина Петровна. — Зачем мы сюда шли?
— Не знаю, — Витя подошёл к стене, коснулся рукой. — Я чувствую от неё тепло. Как живая.
— Может, там выход? — она подошла ближе. — Может, она открывается?
— Может, — он постучал. Стена отозвалась глухим, мёртвым звуком. — Не открывается.
Они постояли, посмотрели на стену. Свет был тёплый, уютный, но пройти сквозь него было нельзя. Как в сказке, где есть свет, но нет двери.
— Пойдём обратно, — сказал Витя. — Надо искать другой путь.
Они повернули назад. И снова вышли к разветвлению. Витя подбросил монету. Орёл — налево. Пошли налево.
— Витя, — она шла, держась за его руку. — А ты не жалеешь, что пошёл со мной?
— Жалею, — он усмехнулся. — Что не взял лом. И трос. И фонарик. И бутербродов. И термос с чаем. А так — нет. Мы вместе. Это главное.
— А если б ты знал, что дверь закроется, пошёл бы?
— Пошёл бы, — он не задумался ни на секунду. — Ты же там. Я за тобой, Нина, куда угодно пойду. Хоть в дупло, хоть в лабиринт, хоть на край света. Я ж тебя искал, когда из госпиталя выписался. И нашёл. И больше не отпускал.
— Не отпускал, — она улыбнулась. — Тридцать восемь лет.
— И ещё тридцать восемь, — он сжал её руку. — Если выйдем.
— А если не выйдем?
— Значит, не выйдем, — он сказал это спокойно, как о чём-то давно решённом. — Но мы вместе. Это главное.
Они вышли в новый зал. Он был похож на первый — круглый, с высоким куполом, с множеством коридоров. Нина Петровна остановилась, огляделась.
— Как будто мы вернулись, — сказала она. — Как будто ходим по кругу.
— Не вернулись, — Витя показал на стену. — Здесь царапина. Я её сделал. Её нет. Значит, мы не были.
— А если это другой зал? Такой же?
— Может, и другой, — он пожал плечами. — Но мы не были. Значит, идём правильно.
Они пошли дальше. Витя снова бросил монету. Решка — направо. Пошли направо.
— Витя, — она шла, смотрела на его спину. — А что ты будешь делать, если мы выйдем?
— Как что? — он обернулся. — Жить буду. Дачу достраивать. Огурцы поливать. Яблоки собирать.
— А на завод? Ты же на заводе работаешь.
— На заводе, — он кивнул. — Сторожем. Тоже работа. А на даче — отдых. Самый лучший отдых — это смена работы. Я так считаю.
— А ты не хочешь совсем на дачу переехать? Жить здесь?
— Хочу, — он честно признался. — Но сначала надо достроить. Веранду сделать. Окна поменять. Крышу перекрыть. А потом — можно и жить. Ты будешь в огороде, я — в саду. Вместе.
— Вместе, — она улыбнулась. — Это главное.
Они шли, держась за руки, и гудение было ровным, и свет — холодным. Нина Петровна думала о доме, о даче, о яблонях, которые цветут по весне. О Клаве, которая кричит через забор: «Нина, а ты огурцы полила?» О сыне, который приедет из Свердловска. О внуках, которых они так ждут.
— Витя, — она остановилась. — А ты веришь, что у нас будут внуки?
— Верю, — он сказал это так уверенно, как будто знал точно. — Вот выберемся, сын женится, и будут внуки. Двое. Мальчик и девочка.
— А как их назовут?
— Не знаю, — он улыбнулся. — Может, в честь нас. Или в честь родителей. Или как-то по-современному. Сейчас модно имена давать. Я в газете читал — и Русланы, и Оксаны, и даже Альберты есть.
— Альберты, — она засмеялась. — Ну уж нет. Пусть русские имена будут. Как наши.
— Как наши, — он кивнул. — Пусть.
Они пошли дальше. Коридор привёл их к лестнице вверх. Витя бросил монету. Орёл — вверх. Пошли вверх.
— Витя, — она шла, держась за перила. — А ты не устал?
— Устал, — он вытер лоб. — Но надо идти. Нельзя останавливаться.
— А если мы никогда не выйдем?
— Выйдем, — он остановился, повернулся к ней. — Слушай, Нина. Ты не думай о плохом. Думай о хорошем. О доме, о сыне, о внуках. О том, как мы будем жить. Вместе.
— Вместе, — она кивнула. — Я буду думать о хорошем.
Она закрыла глаза и представила. Свой дом. Свою дачу. Яблони в цвету. Клаву у забора. Витю в саду, который подрезает ветки. Себя на крыльце с кружкой чая. И внуков. Двое, мальчик и девочка, бегают по саду, смеются, собирают яблоки. И она им печёт пироги. С антоновкой. И Витя говорит: «Нина, ты у меня золото». И она улыбается.
— Пойдём, — сказал Витя. — Пора.
Она открыла глаза, кивнула. Они пошли дальше. Коридор снова раздвоился. Витя бросил монету. Орёл — налево. Пошли налево.
— Витя, — она шла, держась за его руку. — А ты помнишь, как мы познакомились?
— Помню, — он улыбнулся. — В библиотеке. Ты работала, я пришёл книгу брать. Про Гражданскую войну.
— А я тебе сказала: «Через неделю приходите».
— А я пришёл через три дня, — он усмехнулся. — И ты мне книгу дала. Хотя очередь была.
— А заведующая ругалась, — она засмеялась. — Говорила: «Нина, вы что, очередь нарушаете?»
— А ты сказала: «Он фронтовик». А я ещё не был фронтовиком. Я только собирался.
— Но стал, — она сжалa его руку. — Стал. И вернулся.
— Вернулся, — он поцеловал её в лоб. — К тебе.
Они вышли к очередному разветвлению. Витя протянул монету Нине.
— Теперь ты бросай, — сказал он. — Надоело одному решать.
— Я? — она удивилась.
— Ты. Может, тебе удача улыбнётся. Женская удача.
Она взяла монету. Маленькую, бронзовую, с гербом. Зажала в кулаке, подумала. О чём? О доме, о сыне, о внуках, о которых они мечтали. О «Волге», которую не купили. О даче, которую достроят. О Клаве, которая кричит через забор. О яблонях, которые цветут по весне. О всём, что ждало их там, снаружи. О жизни, которая продолжалась без них. О Клаве, которая, наверное, уже волнуется, куда они пропали. О муже, который, наверное, уже обыскался их. О сыне, который не знает, где они.
— Ну, давай, — сказал Витя. — Кидай. Чего боишься? Монетка не подведёт.
Она вспомнила, как в войну бросали жребий — кому в разведку идти. Кому короткая спичка — тому идти. Кому длинная — оставаться. Тогда тоже боялись. И шли.
— Кидай, — повторил Витя. — Монетка не подведёт.
Она подбросила монету. Она взлетела вверх, сверкнула в ровном свете, перевернулась несколько раз и упала на пол. Звякнула о металл, покрутилась и замерла.
Нина Петровна наклонилась, посмотрела.
— Орёл, — сказала она. — Налево пойдём.
— Налево так налево, — Витя взял её за руку. — Пойдём.
Они пошли налево. Коридор уводил их вглубь, к новым лестницам, к новым залам, к новым коридорам. А сзади, там, где они были, оставалась монета. Маленькая, бронзовая, с гербом. Она сверкнула в последний раз и погасла.
— Витя, — она сжала его руку. — А ты веришь, что мы выйдем?
— Верю, — он ответил. — Как в Бога верю. Как в тебя верю.
— Я тоже верю, — она улыбнулась. — В Бога. В тебя. В нас.
Они шли по коридору, держась за руки, и свет был ровным, и гудение — убаюкивающим. И они не знали, сколько им ещё идти. Но знали, что идут. Вместе. Как всегда. Как всю жизнь.
А монета осталась лежать на полу. Маленькая, бронзовая, с гербом. Она сверкнула в последний раз и погасла. И свет стал ровным, холодным, вечным.
Они вышли к очередному разветвлению. Коридоров было три — один шёл прямо, другой уходил влево, третий — вправо. Все одинаковые — серые, гладкие, с ровным светом. Ни одной приметы, ни одной зацепки.
Витя остановился, тяжело дыша. Он вытер лоб рукавом рубашки — рубашка была мокрая, хотя в коридоре было не жарко. Или жарко? Нина Петровна уже перестала чувствовать температуру. Она чувствовала только усталость — такую, как после войны, когда она разгружала вагоны с углём, чтобы получить паёк для сына. Тогда тоже казалось, что сил нет, но она вставала и шла. Потому что надо. Потому что нельзя.
— Витя, — она прислонилась к стене. — Давай постоим. Сил нет.
— Постой, — он встал рядом, взял её за руку. — Я тоже устал. Не молодые уже.
— Не молодые, — она вздохнула. — Шестьдесят пять мне. А тебе шестьдесят семь.
— Шестьдесят семь, — он кивнул. — А кажется, только вчера из армии вернулся. Молодой, здоровый. А теперь — спина болит, ноги не ходят.
— Зато мы вместе, — она сжала его руку. — Тридцать восемь лет.
— Тридцать восемь, — он усмехнулся. — А помнишь, как мы после войны свадьбу играли? Сорок пятый, осень. В коммуналке, у твоей матери.
— Помню, — она улыбнулась. — Стол накрыли в комнате. Соседи пришли. Твои фронтовики. Пели песни, плакали. А ты сказал тост: «За мир, за жизнь, за Нину».
— И ты заплакала, — он поцеловал её в висок.
— Я всегда плачу, когда ты про меня говоришь. С войны так повелось.
— А я всегда про тебя говорю. Потому что ты у меня одна.
Они постояли молча. Гудение было ровным, низким. Свет — холодным, бесконечным. Нина Петровна смотрела на три коридора и думала о том, как в жизни у них тоже были развилки. Когда выбирали, где жить — в городе или на даче. Когда решали, отдавать сына в математическую школу или в обычную. Когда думали, строить дом сами или нанимать. И всегда выбирали правильно. Потому что вместе.
— Витя, — она помолчала. — А помнишь, как мы дачу начинали? В шестьдесят третьем.
— Помню, — он оживился. — Встали в очередь, ждали два года. А потом дали участок. Здесь поле было, бурьян по пояс.
— А мы обрадовались, — она засмеялась. — Ты сказал: «Нина, теперь у нас своя земля». И побежал границы смотреть.
— И упал в канаву, — он засмеялся. — Ты потом неделю бока мне зелёнкой мазала.
— А ты говорил, что это не больно. Терпел.
— Терпел. При тебе терпел. А сам орал, когда ты уходила.
— Знаю, — она улыбнулась. — Я за углом стояла, слышала.
— И не подошла?
— Не подошла. Ты же мужик. Мужики не должны показывать, что им больно. Ты сам говорил.
— Говорил, — он вздохнул. — Глупость говорил. Надо было показывать. Тогда б ты меня жалела больше.
— Я тебя и так жалею. Тридцать восемь лет жалею.
— Жалей, — он обнял её. — Жалей.
Они стояли, обнявшись, посреди трёх коридоров. Нина Петровна думала о том, что они прошли. Войну, голод, разруху. Как он вернулся с фронта — худой, седой, с медалью на гимнастёрке. Как она его встретила на вокзале — в платке белом, с сыном на руках. Как они жили в коммуналке, спали на одной кровати, ели из одной тарелки. Как строили дачу, сажали яблони, ждали внуков. И дождались? Нет, не дождались. Но ещё есть время. Есть.
— Витя, — она отстранилась. — А что ты думаешь про эти коридоры?
— Не знаю, — он посмотрел на три прохода. — Может, это испытание. Как в сказке. Пойдёшь налево — найдёшь клад. Направо — потеряешь что-то. Прямо — домой вернёшься.
— А ты веришь в сказки?
— В нашем возрасте уже во всё веришь, — он усмехнулся. — Вон, в дупло залезли, дверь нашли, в лабиринт попали. Чем не сказка?
— Сказка, — она кивнула. — Только страшная.
— Не страшная, — он покачал головой. — Мы вместе. Значит, не страшная.
Она посмотрела на коридоры. Прямой уходил вдаль, терялся в ровном свете. Левый был такой же. Правый — тоже. Никакой разницы. И вдруг ей показалось, что из правого коридора повеяло теплом. Или не показалось? Она прислушалась. Гудение было везде одинаковым.
— Витя, а ты чувствуешь? Из правого будто теплее.
— Нет, — он прислушался. — Везде одинаково.
— Может, показалось, — она вздохнула. — Устала я.
— Устала, — он взял её за руку. — Но надо идти. Нельзя останавливаться.
— Знаю, — она кивнула. — Давай выберем.
Он достал монету — ту самую, бронзовую, 1970 года. Повертел в пальцах. На орле — герб, на решке — цифра. Простая монета. Одна копейка. А сейчас — от неё зависит, куда идти.
— Может, ты бросишь? — он протянул монету Нине. — Надоело одному решать. Пусть женская рука попробует.
— Я? — она удивилась.
— Ты. Ты у нас главная. Тебе и решать.
Она взяла монету. Маленькую, бронзовую, тёплую от его рук. Зажала в кулаке, закрыла глаза.
Подумала о сыне, который в Свердловске. О том, как он звонил в прошлую субботу, говорил, что много работы, что приехать не может. Спросил: «Мама, как вы там?» А она сказала: «Хорошо, сынок. Всё хорошо». Не сказала про дверь, про провод, про лабиринт. Не поверил бы. И правильно. Кто бы поверил?
Подумала о Клаве, которая, наверное, уже волнуется. Обедать звала, а они ушли и не вернулись. Клава, наверное, уже к забору подходила, кричала: «Нина!» А никто не ответил. И Клава подумала: ушли в лес, заблудились. Или на машине уехали. Или ещё что. Не знает Клава, что они в лабиринте, в трёх коридорах, и не знают, куда идти.
Подумала о «Волге», которую так хотел Витя. Жёлтая, новая, из салона. Очередь на неё — три года. А может, и четыре. Но Витя говорил: «Подождём, Нина. Мы ждать умеем». Умеют. Всю жизнь ждали. Участка ждали, дома ждали, сына ждали. И «Волгу» подождут.
Подумала о яблонях, которые они посадили в первый год на даче. Сейчас они уже старые, как они сами. Но каждую весну цветут. Белые, розовые. И пахнут так, что голова кружится. Она выходила на крыльцо, смотрела на сад и плакала. От красоты. От того, что они сделали. От того, что всё не зря.
— Ну, давай, — сказал Витя. — Кидай.
Она открыла глаза. Посмотрела на него — на его лицо, на его руки, на его глаза, которые смотрели на неё с надеждой. Тридцать восемь лет надежды. Тридцать восемь лет веры. Тридцать восемь лет любви.
— Кидай, — повторил он. — Монетка не подведёт.
Она подбросила монету. Та взлетела вверх, сверкнула в ровном свете, перевернулась несколько раз и упала на пол. Звякнула о металл, покрутилась и замерла.
Нина Петровна наклонилась, посмотрела.
— Орёл, — сказала она. — Налево пойдём.
— Налево так налево, — Витя взял её за руку. — Пойдём.
Они пошли налево. Коридор был таким же, как все — длинный, прямой, с ровным светом, с ровным гудением. Но Нине Петровне показалось, что здесь свет чуть теплее. Или не показалось? Она уже не разбирала.
— Витя, — она шла, держась за его руку. — А ты не боишься?
— Боюсь, — он честно признался. — Но страх — он в голове. Если ему волю дать, он нас съест. А мы не дадим.
— Как на фронте?
— Как на фронте, — он кивнул. — Там тоже страшно было. А ты идёшь. Потому что надо.
— А ты помнишь, как ты уходил на фронт?
— Помню, — он вздохнул. — Сорок первый. Вокзал, эшелоны, женщины плачут. А ты не плакала. Стояла с сыном на руках, смотрела на меня. И не плакала.
— Боялась, что если заплачу, ты не уйдёшь, — она сжала его руку. — А надо было. Все уходили.
— Я бы не остался, — он покачал головой. — Не мог. Война. Родина. Все шли.
— А я ждала, — она закрыла глаза. — Четыре года. Письма твои хранила. В коробке из-под конфет.
— Я знаю, — он погладил её по руке. — А я знал, что ты ждёшь. Это меня и держало. Там, на фронте.
— А помнишь, как ты ранен был?
— Помню, — он усмехнулся. — Сорок третий. Под Орлом. Осколок в ногу. Думал, отнимут. А ничего, обошлось. Полежал в госпитале и снова на фронт.
— Я тогда похоронку не получила, — она открыла глаза. — Но боялась. Каждый день почтальона ждала. Стук в дверь — и сердце замирает.
— Не дождалась, — он поцеловал её в висок. — Живой я. Вернулся.
— Вернулся, — она улыбнулась. — С медалью на гимнастёрке. Худой, бледный. Я тебя на вокзале не узнала.
— А я тебя узнал, — он сжал её руку. — Стоишь в платке белом, сына за руку держишь. И улыбаешься. Как всегда.
— Я тебе пирожок дала, — она улыбнулась. — С антоновкой. Ты съел и сказал: «Нина, я больше никуда не уйду».
— И не ушёл, — он кивнул. — Тридцать восемь лет рядом.
— Тридцать восемь, — она вздохнула. — А кажется, вчера познакомились.
— Вчера, — он усмехнулся. — В библиотеке. Книгу про войну брал.
— Про Гражданскую, — она кивнула. — Я её потом сама прочитала. Хотела понять, что ты в ней нашёл.
— И что?
— Ничего, — она засмеялась. — Скучная книга. Но ты её читал, значит, и я прочитала.
— Скучная, — он усмехнулся. — А я её до сих пор помню. Потому что ты мне её дала.
— А заведующая ругалась, — она засмеялась. — Говорила: «Нина, вы что, очередь нарушаете?»
— А ты сказала: «Он фронтовик». А я ещё не был фронтовиком. Я только собирался.
— Но стал, — она сжала его руку. — Стал. И вернулся.
— Вернулся, — он поцеловал её в лоб. — К тебе.
Они шли по коридору, держась за руки. Свет был ровным, гудение — убаюкивающим. Нина Петровна уже не чувствовала усталости. Она чувствовала только его руку, его тепло, его дыхание рядом. Витя шёл, не оглядываясь, и она знала — он выведет. Как всегда выводил.
— Витя, — она помолчала. — А ты веришь, что мы выйдем?
— Верю, — он ответил, не оборачиваясь. — Как в Бога верю. Как в тебя верю.
— Я тоже верю, — она улыбнулась. — В Бога. В тебя. В нас.
Они шли, и коридор не кончался. Он был длинным, прямым, бесконечным. И гудение было ровным, и свет — холодным. Но Нина Петровна не боялась. Рядом с Витей — не страшно. Рядом с Витей — можно всё. Даже идти по бесконечному коридору в никуда.
— Витя, — она сжала его руку. — А что мы будем делать, когда выйдем?
— Как что? — он обернулся. — Жить будем. Дачу достраивать. Огурцы поливать. Яблоки собирать.
— А «Волгу»? Ты же хотел «Волгу».
— «Волгу», — он усмехнулся. — А может, и не надо «Волги». Запорожец наш ещё походит. Он же жёлтый, весёлый. Люди оборачиваются, улыбаются.
— А ты говорил — солидность, пенсионер на «Волге».
— Говорил, — он кивнул. — А теперь думаю — зачем? Мы и на Запорожце счастливы были. И без «Волги» проживём. Главное — чтобы вместе.
— Вместе, — она кивнула. — Это главное.
Они пошли дальше. И вдруг Нина Петровна увидела впереди свет. Не тот ровный, холодный, что был везде, а другой. Жёлтый, тёплый. Как от лампы. Как от костра. Как от дома.
— Витя! — она сжала его руку. — Смотри!
— Вижу, — он ускорил шаг. — Может, выход?
Они пошли быстрее. Свет становился всё ярче, теплее. Нина Петровна почти бежала, забыв про усталость, про боль в ногах, про всё. Витя — рядом, держит за руку. Впереди они упёрлись в неожиданную невидимую преграду. Это была не стена, в буквальном смысле. А стена из воздуха, которую пройти было нельзя.
— Может, там выход? — она подошла ближе. — Может, она открывается?
— Может, — он постучал по воздуху, оно отозвалось глухим, мёртвым звуком. — Не открывается.
Они постояли, посмотрели на преграду. Свет был тёплый, уютный, но пройти сквозь неё было нельзя.
— Пойдём обратно, — сказал Витя. — Надо искать другой путь.
Они повернули назад. И снова вышли к разветвлению. Витя подбросил монету. Орёл — налево. Пошли налево.
— Витя, — она шла, держась за его руку. — А ты не жалеешь, что пошёл со мной?
— Жалею, — он усмехнулся. — Что не взял бутербродов. И термос с чаем. А так — нет. Мы вместе. Это главное.
— А если б ты знал, что дверь закроется, пошёл бы?
— Пошёл бы, — он не задумался ни на секунду. — Ты же там. Я за тобой, Нина, куда угодно пойду. Хоть в дупло, хоть в лабиринт, хоть на край света. Я ж тебя искал, когда из госпиталя выписался. И нашёл. И больше не отпускал.
— Не отпускал, — она улыбнулась. — Тридцать восемь лет.
— И ещё тридцать восемь, — он сжал её руку. — Если выйдем.
— А если не выйдем?
— Значит, не выйдем, — он сказал это спокойно, как о чём-то давно решённом. — Но мы вместе. Это главное.
Они шли, и коридор не кончался. Но Нина Петровна уже не боялась. Рядом с Витей — не страшно. Рядом с Витей — можно всё. Даже идти по бесконечному коридору в никуда. Даже знать, что выхода может не быть. Даже знать, что они останутся здесь. Вместе.
— Витя, — она сжала его руку. — А ты веришь, что мы выживем?
— Верю, — он ответил. — А как ещё, жить без веры.
— Я тоже верю, — она улыбнулась. — В Бога. В тебя. В нас.
Они шли, держась за руки, и свет был ровным, и гудение — убаюкивающим. И они не знали, сколько им ещё идти. Но знали, что идут. Вместе. Как всегда. Как всю жизнь.
А монета осталась лежать на полу у разветвления. Маленькая, бронзовая, с гербом. Она сверкнула в последний раз и погасла. И свет стал ровным, холодным, вечным.
Но они этого уже не видели. Они шли вперёд, по левому коридору, и верили, что выйдут. Потому что они всегда выходили. Потому что они были вместе. Потому что им было что терять и кого ждать
Продолжение ниже
начало по ссылке ниже
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)