Будильник зазвонил в пять утра, хотя вроде бы на шесть утра его заводил вечером Витя. Нина Петровна открыла глаза раньше, чем он успел прозвенеть второй раз. Она лежала, смотрела в потолок и слушала, как Витя сопит рядом.
За окном было ещё темно, но где-то на востоке уже занималась заря, и первые серые полосы света пробивались сквозь занавески. Где-то за забором прокричал петух — соседский, наверное. Клава говорила, что у них петух теперь кукарекает ни свет ни заря, спать не даёт. Обычное утро. Обычный воскресный день. Но сегодняшнее утро было необычным.
— Витя, — она тронула мужа за плечо. — Вставай.
— М-м-м, — он не открыл глаз. — Рано ещё. Пять утра, Нина. Будильник в шесть же прозвенит. Куда ты?
— Ты сам сказал — рано встать, чтобы до жары. Пока сходим, пока посмотрим. Солнце уже встаёт.
— Ну давай, — он сел, потёр лицо руками. — Только кофе покрепче. Вчерашний чай — не то. Кофе хочу.
— Кофе так кофе, — она встала, надела тапки. — У меня есть Индийский «БОН» в жестяной банке. Ты в прошлый раз привозил. Я его берегла.
— Вот и сделай. Утро-то какое. Прохладное. Хорошо. Для леса самое то.
Она вышла на кухню, поставила чайник на плиту. Плита была газовая, старенькая, с двумя конфорками. Раньше во дворе на костре готовили, потом на электрической плитке, а теперь — газ. Баллон хватает на год почти. А потом заправлять нужно. Цивилизация. Нина Петровна улыбнулась своим мыслям. Вот она, цивилизация: газ на даче, кофе в жестяной банке, и дверь в дупле, которая не открывается. Взяла с полки банку с кофе — жестяную, коричневую, где был нарисован мужчина в чалме. Витя привёз его месяц назад, сказал, что знакомый в гастрономе достал. Она берегла, ждала праздника. Сегодня — праздник. Или не праздник, а что-то важное. Важнее праздника.
Чайник закипел. Она заварила кофе в фарфоровой чашке, которую держала для гостей. Витя вышел, уже одетый — в старые брюки, в рубашку с коротким рукавом, в кепке. В руках он держал рюкзак, который собрал с вечера.
— Всё взял? — спросила она.
— Лом, фонарик, верёвку, — он выложил на стол. — Фонарик новый, батарейки «Марс», только вчера в магазине взял. Говорят, ярко светит. И верёвка прочная, из гаража прихватил. Лом — во, — он показал. — Этим любую дверь откроем. Всё, Нина, не переживай. Откроем.
— А если не откроем?
— Откроем, — он уверенно кивнул. — Не бывает таких дверей, чтоб не открывались. Я на заводе видал. Если надо — откроем.
Она налила кофе, поставила перед ним. Витя отхлебнул, крякнул.
— Хорош. Настоящий. Не то что цикорий. А ты?
— Я чаю попью. С мятой. Вчерашний остался.
— Пей, — он взял кусок хлеба, намазал маслом. — Надо позавтракать. В лесу-то не до еды будет. Силы нужны.
Они позавтракали молча. Каждый думал о своём. Нина Петровна — о том свете, о коридорах, о шагах, которые слышала. О том, как дверь открылась сама, когда она была одна и испугана. Витя — о том, что они увидят. Может, клад? Может, что-то ценное? Он уже представлял, как они найдут, сдадут государству, получат двадцать пять процентов. На эти деньги можно и «Волгу» купить. Хотя на «Волгу» очередь — говорят, года три ждать. Но если есть деньги, можно и подождать. А можно и «Запорожец» новый. Или дачу достроить. Или сыну помочь. Он же в Свердловске, ему квартира нужна. Молодой учёный, а живёт в общежитии. Не порядок.
— Витя, — она прервала его мысли. — А если там… ну, клад? Что с ним делать?
— Как что? — он оживился, отложил ложку. — Сдать государству. По закону. Двадцать пять процентов — нам. Остальное — государству. Там, говорят, если клад, то полагается. Я в газете читал. В прошлом году в Ростовской области клад нашли, монеты старинные, золотые. Так нашедшему двадцать пять процентов отдали. Хорошие деньги. Тысяч двадцать, говорят, получил. А может, и больше.
— Двадцать тысяч? — она не поверила. — Это ж сколько? Мы с тобой за всю жизнь столько не заработали.
— А то! — он отхлебнул кофе. — Монеты были, царские. Золотые. Ну, нашему, может, не золото. Но что-то же там есть. Дверь, коридоры — это ж не просто так. Кто-то строил. Может, военные. Может, партизаны. Может, ещё кто. Война же здесь была.
— А если не клад?
— А что ещё? — он пожал плечами. — Может, склад. Может, бункер. Там оружие может быть. Или документы. Военные. Это тоже государству надо сдать. Нам — двадцать пять процентов. Я читал: за оружие тоже платят. За сданное оружие — премия. Или за документы. Если они исторические — тоже деньги дают. Всё равно нам что-то перепадёт.
— Ты бы хотел «Волгу»? — она улыбнулась, глядя на его вдохновлённое лицо.
— А ты бы не хотела? — он подмигнул. — «Волга» — машина зверь. Мощная! Не то что мой Запорожец. В «Волге» и просторно, и мягко. И по ямам не трясёт. И солидность. Пенсионер, а на «Волге»! Соседи обзавидуются. Вон у Петровича «Москвич», а у нас будет «Волга».
— Очередь же, — она покачала головой. — Говорят, три года ждать. А то и четыре. По знакомству только можно быстрее.
— А мы подождём, — он допил кофе. — Мы ждать умеем. Вон сына сколько ждали, пока вырастет. И участок ждали. И дом строили. А тут — «Волга». Это ж мечта. А если по знакомству — может, и быстрее. У нас в гараже один мужик, Серега, его брат в автосалоне работает. Может, поможет.
— Мечта, — она кивнула. — Ну, пойдём. Солнце уже встало.
Они вышли. Утро было прохладное, роса ещё не сошла, трава под ногами хлюпала. Витя нёс рюкзак, лом, верёвку. Нина Петровна — фонарик и спички. Шли через огород, к забору. Клава уже возилась с цветами у своей калитки, увидела их, помахала.
— Куда это вы спозаранку? — крикнула она. — В такую рань?
— В лес, за грибами! — ответил Витя. — Рано утром грибы лучше берутся! Ты не жди, мы надолго.
— Удачной охоты! — Клава махнула рукой. — А я огурцы пойду поливать, пока жара не началась.
Они перелезли через забор. Витя помог Нине, подал руку. Она спрыгнула, отряхнулась. Пошли через поле. Трава была высокая, колосилась рожь. Витя шёл впереди, раздвигал стебли. Нина Петровна за ним. Солнце поднималось, становилось теплее. Где-то вдалеке гудел комбайн — в соседнем колхозе начинали уборку. Витя прислушался.
— Убирают, — сказал он. — В этом году урожай, говорят, хороший. По радио передавали — по пятьсот центнеров с гектара в Ростовской области. У нас, наверное, поменьше. Но тоже ничего. Говорят, план по зерну перевыполнят.
— А у нас картошка, — она вздохнула. — Не знаю, что с ней будет. Сухо очень. Соседка Клава говорит, если дождя не будет, картошка мелкая уродится.
— Ничего, — он ободряюще взял её за руку. — Переживём. Мы всё переживали. Вон в войну и без картошки жили, и ничего. А теперь у нас своя.
Они дошли до леса. Здесь было прохладно, пахло хвоей и прелыми листьями. Витя огляделся.
— Ну, где твой дуб?
— Там, — она показала рукой. — Дальше, в овраге. Где мы в прошлом году грибы собирали.
— А провод? — спросил он, оглядываясь. — Где он?
— Сейчас найдём, — она опустила глаза, вглядываясь в траву. — Он же был. Я его руками тянула.
Они пошли по тропинке. Витя внимательно смотрел под ноги, раздвигал палкой траву. Искал провод. Ничего не было. Никакого провода. Только корни, камни, прошлогодние листья. Вдруг Нина Петровна остановилась.
— Смотри! — она указала вперёд.
Между корнями старой берёзы, присыпанный прошлогодней листвой, лежал провод. Медный, старый, в зелёной оплётке. Тянулся откуда-то из-под земли, уходил вглубь леса.
— Вот он! — сказала она. — Я же говорила.
Витя наклонился, потрогал провод. Потянул. Он вылезал из земли легко, как будто его только что закопали.
— Странно, — сказал он. — Раньше мы тут сто раз ходили, и ничего не было. И никогда не было. Я тут и грибы собирал, и ягоды, и хворост. Никогда никакого провода не видел.
— А он был, — она упрямо покачала головой. — Просто не показывался. Или мы не искали.
— Может, ты права, — он выпрямился. — Ладно, пойдём. Веди.
Они пошли по проводу. Он вился между деревьями, иногда уходя в землю, иногда вылезая наружу. Витя всё удивлялся, как она нашла его в первый раз. Говорил, что тут и тропинок-то нет, а она взяла и нашла. Нина Петровна молчала, но на душе было тепло. Витя верил ей. Верил, что она не выдумала. Верил, что провод был. И сейчас они идут по нему к дубу.
Они вышли к дубу. Он стоял на краю оврага, огромный, раскидистый, с корнями, которые выпирали из земли, как руки. Витя задрал голову, посвистел.
— Ничего себе, — сказал он. — Сколько ж ему лет? Лет двести, наверное. При царе ещё рос. Мой отец рассказывал, что при царе этот дуб уже большим был. Ещё до революции. Его, наверное, прадеды наши помнили. А может, и прапрадеды.
— Он самый, — Нина Петровна подошла к дубу. — Вот дупло. Смотри. Провод туда уходит.
Она показала на тёмное отверстие в стволе. Витя подошёл, заглянул внутрь. Было темно, ничего не видно. Он сунул руку — пусто. Прощупал стенки — дерево, гладкое, как будто отполированное.
— Глубоко, — сказал он. — Надо лезть. Ты говорила, внутри туннель?
— Да. И дверь. Металлическая, светящаяся.
— Ну, давай я первый, — он снял рюкзак, достал фонарик. — Посветишь.
Он влез в дупло. Сначала ноги, потом туловище, потом голова. Нина Петровна держала фонарик, светила ему. Он протиснулся дальше, и вдруг — исчез. Она слышала, как он ухнул, потом глухой удар.
— Витя! — крикнула она. — Ты жив?
— Жив! — донёсся голос. — Провалился, как ты говорила. Метра два. Тут туннель. И дверь. И свет. Нина, тут правда дверь! И свет! Ты не выдумала! Иди быстрее сюда!
Она не помнила, как залезла. Просто полезла, не думая, и через мгновение уже стояла рядом с Витей в туннеле. Он светил фонариком на металлическую дверь. Та самая. Гладкая, блестящая, с ручкой. И вокруг неё — свет. Не электрический, не солнечный. Какой-то другой. Холодный, ровный, как будто сама дверь светилась.
— Ну и ну, — Витя обошёл дверь, потрогал ручку. — Металл. Толстый. И ручка странная. А внутри — свет. Что ж там?
— Я в прошлый раз открыла, — сказала Нина Петровна. — Там коридоры. Много коридоров. И звуки. И дверь за мной закрылась. Я испугалась.
— А сейчас откроем, — он взялся за ручку, потянул. — Не поддаётся. Заперто.
— Может, только изнутри открывается?
— Может, — он отошёл, осмотрел дверь. — Петли не видно. Швов не видно. Как будто литая. И ручка есть, а не открывается. Загадка, а не дверь.
Он потянул сильнее. Дверь не поддалась. Потом нажал. Потом дёрнул. Ничего.
— Надо ломом, — сказал он. — Дай-ка.
Она подала ему лом. Он вставил его между дверью и косяком, нажал. Металл скрипнул, но дверь не открылась. Он нажал сильнее, крякнул. Опять скрип, но дверь стояла.
— Крепкая, — выдохнул он. — Не берёт. Давай с другой стороны попробую.
Он попробовал с другой стороны. Потом сверху. Потом снизу. Дверь не поддавалась. Он отступил, вытер пот со лба.
— Нина, а в прошлый раз она сама открылась? Когда ты испугалась?
— Сама, — она кивнула. — Я в стену вжалась, зажмурилась, а она — щёлк — и открылась.
— Может, её надо не ломом, а по-другому? — он задумался. — Может, она только тогда открывается, когда кто-то внутри?
— Может, — она вздохнула. — А сейчас не открывается.
— А ты попробуй, — он отошёл. — Как в прошлый раз. Подойди, зажмурься.
Она подошла к двери, закрыла глаза. Ждала. Тишина. Только гудение, ровное, далёкое. Потом — тишина. Она открыла глаза. Дверь не открылась.
— Не открывается, — сказала она.
— Странно, — Витя почесал затылок. — Может, она только тогда открывается, когда ты одна? Или когда испугана? Или когда что-то нужно?
— Не знаю, — она почти плакала. — Я же не специально. Она сама открылась. Я испугалась, и она открылась.
— Ладно, — он взял лом, снова подошёл к двери. — Попробуем ещё.
Он колотил, давил, поддевал. Дверь не поддавалась. Он отступил, тяжело дыша.
— Нет, — сказал он. — Ломом не взять. Надо что-то другое.
Они вылезли из дупла. Солнце уже поднялось высоко, было жарко. Витя сел на траву, вытер лицо платком. Достал папиросу, закурил.
— Нина, а ты точно не выдумала? — спросил он. — Дверь есть, я видел. Но открывается она только тогда, когда захочет. Может, мы не так подходим?
— А как надо?
— Не знаю, — он пожал плечами. — Может, её надо уговаривать? Или ждать? Или прийти в другое время? Вон, провод днём не было, а ты его вчера нашла. Может, и дверь только в определённое время открывается.
Они сидели у дуба, смотрели на дупло, и не знали, что делать. Витя предложил сходить за машиной. Может, тросом выдернуть дверь? Или домкратом? Всё равно же интересно, что там. Может, клад. Может, сокровища. А может, военный склад. Всё равно — государству сдать, двадцать пять процентов получить.
— Давай, — согласилась Нина Петровна. — А я здесь подожду.
— Не боишься? — он посмотрел на неё.
— Не боюсь, — она покачала головой. — Она же не открывается.
— Ну, я быстро, — он встал. — Полчаса туда, полчаса обратно. Жди.
Он ушёл. Нина Петровна осталась у дуба. Сидела на траве, смотрела на дупло, и думала. О том, что было в прошлый раз. О коридорах, о свете, о шагах. О том, что дверь открылась, когда она испугалась. А сейчас — нет. Может, она не верит? Или не хочет? Или дверь ждёт чего-то? Может, времени ещё не пришло?
Она ждала. Солнце поднималось, становилось жарко. Где-то в лесу стучал дятел, гудел комбайн в поле, пахло хвоей и нагретой землёй. Обычный день. Обычное воскресенье. А она сидела у дуба, где была дверь, которая не открывалась.
Вспомнила, как в молодости, когда они только получили участок, Витя копал яму под погреб. Долго копал, всю неделю. А наткнулся на камень. Огромный, плоский. Никак не мог его вытащить. И ломом пробовал, и лопатой, и вдвоём с соседом. Не поддавался. А потом через неделю пришёл, а камня нет. Как сквозь землю провалился. Или ушёл обратно. Витя тогда сказал: «Не судьба, Нина. Не нужен нам погреб». А она думала — может, время не пришло. И сейчас — может, время не пришло.
Через час вернулся Витя. Он подогнал Запорожец прямо к лесу — насколько смог, дальше дороги не было. В руках у него был трос, домкрат и ещё какие-то инструменты из гаража. Он был весь в поту, но довольный.
— Привёз! — крикнул он. — Сейчас попробуем тросом. Это должно сработать. Трос прочный, с грузовика. Выдержит.
Он залез в дупло, закрепил трос на ручке двери. Второй конец прицепил к машине. Нина Петровна стояла рядом, смотрела.
— Отойди, — сказал Витя. — Мало ли. Трос может лопнуть.
Она отошла. Он сел в машину, завёл мотор. Запорожец затарахтел, дёрнулся, но дверь не поддалась. Витя нажал газ. Машина взревела, колеса забуксовали на траве, но дверь стояла. Он вылез, подошёл к дуплу, посмотрел.
— Крепкая, — сказал он. — Даже трос не берёт. Может, домкратом?
Он залез в дупло, установил домкрат между дверью и стеной, начал качать. Металл скрипел, но дверь не открывалась. Он качал до тех пор, пока домкрат не упёрся и не перестал поддаваться. Пот струился по лицу, руки дрожали от напряжения.
— Нет, — выдохнул он. — Не берёт. Что ж это за дверь такая?
Они вылезли. Витя сел на траву, вытер лицо. Достал папиросу, закурил. Нина Петровна села рядом.
— Витя, — сказала она. — Может, не надо? Может, не судьба?
— Как не судьба? — он повернулся к ней. — Мы нашли дверь. Она есть. Но не открывается. Значит, не время. Или не так. Или не мы.
— А кто?
— Не знаю, — он вздохнул. — Может, сын? Он же учёный. Может, он знает, как такие двери открывать? Вон, по радио передавали, он на конференции выступал. Математик. Может, он поймёт, что тут за механизм.
— Он далеко же, в Свердловске, — она покачала головой. — Ему некогда. Конференции, диссертация, работа. Он в прошлом году приезжал на неделю, и то всё в институт бегал.
— Ну, может, не сейчас. Может, потом. Когда-нибудь. Дверь-то никуда не денется. Она здесь сто лет простояла, простоит и ещё сто.
Они сидели, смотрели на дупло, и думали. Витя — о кладе, о «Волге», о деньгах. Он уже представлял, как они сдают находку государству, получают двадцать пять процентов, идут в магазин, выбирают машину. А там — очередь, говорят, на «Волгу» три года. Но если есть деньги, можно и подождать. Или не «Волгу», а новый «Запорожец». Или дачу достроить. Или сыну помочь с квартирой. Он же в Свердловске, молодой учёный, ему жильё нужно. А государство даёт, но не сразу. Очереди тоже. А если помочь — может, быстрее получится.
— Витя, — она взяла его за руку. — А если бы мы нашли клад, ты бы правда «Волгу» купил?
— Правда, — он кивнул. — А что? Мы с тобой сколько лет на Запорожце ездим. Пора и на «Волге». Солидность. Пенсионер, а на «Волге»! Соседи глазами нас съедят. Вон у Петровича «Москвич», а у нас будет «Волга». Хотя на «Волгу» очередь. Говорят, три года ждать. Но если есть деньги, можно и подождать. А в автосалоне, может, и быстрее — если знакомого найти.
— А очередь не переживёшь? Три года — это много.
— А мы подождём, — он обнял её. — Мы ждать умеем. Вон, участок сколько ждали. Пока дали, пока оформили. И дом строили — не один год. И сына растили — двадцать восемь лет. А тут — «Волга». Это ж мечта.
— Мечта, — она улыбнулась. — А если не клад? Если там что-то другое?
— А что другое? — он пожал плечами. — Может, склад. Может, бункер. Там оружие может быть. Или документы. Военные. Это тоже государству надо сдать. Нам — двадцать пять процентов. Я в газете читал: за оружие тоже платят. За сданное оружие — премия. Или за документы. Если они исторические — тоже деньги дают. Всё равно нам что-то перепадёт.
— А если там ничего нет?
— Не может быть, — он уверенно покачал головой. — Дверь, коридоры, свет — это не просто так. Кто-то строил. Значит, что-то там есть. Люди просто так ничего не строят.
Они сидели у дуба, смотрели на дупло, и время шло. Солнце поднялось высоко, стало жарко. Витя снял кепку, вытер лоб. Нина Петровна сидела, сложив руки на коленях, и ждала. Она не знала, чего ждёт. Но ждала.
— Ладно, — Витя встал. — Поехали домой. Жара. Надо огурцы поливать. И картошку. Клава, наверное, уже заждалась. А с дверью потом разберёмся. Может, вечером попробуем. Или завтра утром. Или в другой раз. Она никуда не денется.
— Потом, — она кивнула.
Он собрал инструменты, забросил в багажник. Нина Петровна подошла к дубу, положила руку на кору. Кора была шершавая, тёплая от солнца, пахла деревом и смолой.
— Мы ещё придём, — сказала она тихо. — Ты только откройся. Пожалуйста.
Дуб молчал. Только ветер шумел в листьях, да где-то высоко в ветвях скрипела старая ветка. Она отняла руку, пошла к машине. Витя уже сидел за рулём, заводил мотор. Запорожец чихнул, чихнул ещё раз, завёлся.
— Садись, — сказал он. — Поехали.
Она открыла дверцу, села. Витя развернулся, поехал к полю. Нина Петровна смотрела в окно на дуб, который оставался позади. Он стоял на краю оврага, огромный, тёмный, с чёрным пятном дупла. И ей казалось, что он смотрит на них. Ждёт. Так же, как она сама ждала чего-то всю жизнь. Может, чуда. Может, перемен. Может, просто того, что будет завтра.
— Витя, — сказала она. — А ты не жалеешь, что мы не открыли?
— Жалею, — он вёл машину, смотрел на дорогу. — Но что делать? Не открывается. Значит, не судьба. Может, в другой раз. Может, вечером. Или завтра утром. Или когда-нибудь.
— А ты веришь, что она откроется?
— Верю, — он кивнул. — Если ты сказала — значит, откроется. Ты у меня не выдумщица. Если сказала — значит, было. И провод был, и дверь. Значит, и откроется когда-нибудь.
Она улыбнулась, положила голову ему на плечо. Машина тарахтела по полю, подпрыгивая на кочках. Солнце светило, рожь колыхалась от ветра. Где-то вдалеке гудел комбайн — убирали урожай. Обычный день. Обычное воскресенье. А они ехали с поля, где была дверь, которая не открылась.
— Витя, а что бы мы купили, если б там был клад? — спросила она, глядя на мелькающие за окном берёзы.
— «Волгу», — он усмехнулся. — Я ж говорил. Новую, из салона. Чтоб не крашеную, а родную.
— А очередь? Говорят, три года ждать.
— А мы бы подождали, — он взял её руку. — Мы ждать умеем. Вон, участок ждали, дом ждали, сына ждали. И «Волгу» подождём. А может, по знакомству. У нас в гараже Серёга, его брат в автосалоне работает на Московской. Говорят, можно быстрее, если есть деньги. А у нас будут деньги.
— А ещё?
— А ещё — дачу достроим. Веранду сделаем. И окна поменяем. И крышу перекроем. Чтоб не текла. И сад посадим. И внуков ждать будем.
— Внуков, — она вздохнула. — А когда они будут?
— Когда-нибудь, — он пожал плечами. — Сын женится. Дети будут. Мы дождёмся. Вот найдём клад, купим «Волгу», сыну поможем с квартирой, он женится, и будут внуки.
— Дождёмся, — она кивнула.
Они въехали на участок. Витя поставил машину под яблоню, выключил мотор. Нина Петровна вылезла, потянулась. На крыльце сидела Клава, вязала.
— Ну что? — крикнула она. — Нашли грибы?
— Не-а, — ответил Витя. — Сухо. Нет грибов. Всё поле обошли — ничего.
— А я говорила, — Клава кивнула. — Дождя нет. Грибы не растут. Вы бы лучше огурцы полили. Я свои полила, уже огурчики пошли. Мелкие пока, но растут.
— Польём, — он махнул рукой. — Сейчас.
Они вошли в дом. Витя снял кепку, повесил на гвоздь. Нина Петровна поставила чайник.
— Я картошки нажарю, — сказала она. — С лучком. Как ты любишь.
— Жарь, — он сел за стол. — А я пока радио включу. Послушаем, что в мире делается. Может, про наш клад что передают? Шучу.
Он включил радио. Диктор говорил:
— …внимание, говорит Москва. Передаём последние известия. В Кремле состоялось заседание Президиума Верховного Совета СССР, на котором обсуждались итоги выполнения девятой пятилетки. Отмечено, что советский народ успешно справляется с заданиями партии. В Ростовской области завершается уборка зерновых, передовые комбайнёры намолотили по пятьсот центнеров зерна с гектара. В Узбекской ССР продолжается сбор хлопка. На заводах Урала и Сибири досрочно выполняются планы по выпуску промышленной продукции. В городе Свердловске завершилась конференция молодых учёных, посвящённая применению математических методов в народном хозяйстве…
— Свердловск, — Нина Петровна вздохнула. — Сын там. Жара, наверное.
— Жара, — Витя кивнул. — Но он молодой, привыкнет. А мы старые, нам тень нужна.
Она жарила картошку, а сама думала о двери. О том, что она не открылась. О том, что они пришли с ломом, с тросом, с домкратом, а она стояла. Как будто не хотела. Как будто ждала чего-то. Или кого-то.
— Витя, — она повернулась к нему. — А ты думаешь, она когда-нибудь откроется?
— Откроется, — он уверенно кивнул. — Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через год. Она же есть. Значит, откроется. Дверь для того и сделана, чтобы открываться.
— А если не откроется?
— Откроется, — он встал, подошёл к ней, обнял. — Ты не переживай. Мы своё найдём. Мы всегда находили. И дом нашли, и участок, и сына вырастили. И дверь найдём. Она никуда не денется.
Они поели, отдохнули. Витя пошёл поливать огурцы, Нина Петровна села на крыльцо, смотрела на сад. День шёл своим чередом. Солнце клонилось к закату, тени становились длинными. Где-то лаяла собака, кричали дети, гудела электричка. Обычный вечер. Обычное воскресенье.
— Нина! — крикнула Клава из-за забора. — А ты пирожки-то испекла? Я напекла, внуки приехали, все съели. А ты обещала.
— Нет ещё, — отозвалась Нина Петровна. — Завтра испеку. С антоновкой. Как любишь.
— Ну, завтра так завтра, — Клава вздохнула. — А я внуков жду. Они обещали приехать. Может, завтра.
— Завтра, — Нина Петровна кивнула. — Может, завтра.
Она сидела, смотрела на закат, и думала о двери. О том, что она открылась, когда она была одна. И испугана. И не ждала. А сейчас — нет. Может, надо прийти одной? Или прийти ночью? Или просто ждать? Вон, провод днём не было, а она его нашла. Может, и дверь только в определённое время открывается.
— Нина! — Витя вернулся с огорода, поставил лейку. — Полил. Теперь ждать, когда пойдут.
— Пойдут, — она встала. — Пойдём в дом. Ужин готовить.
— А что готовить?
— Картошку с селёдкой. Ты любишь.
— Люблю, — он улыбнулся. — Пойдём.
Они поужинали, вымыли посуду. Витя включил радио, слушал новости. Нина Петровна сидела рядом, вязала. Время шло. Стемнело, зажглись звёзды. Витя зевнул, потянулся.
— Пойдём спать, Нина. Завтра рано вставать. Может, завтра опять к дубу сходим. Без лома, без троса. Просто так. Посидим, подождём.
— Завтра, — она кивнула. — Завтра.
Они легли. Витя сразу уснул. Нина Петровна лежала, смотрела в потолок, слушала, как тикает будильник. И думала о двери. О том, что она есть. Что она ждёт. Что она откроется. Когда-нибудь.
Она уже засыпала, когда услышала, как будильник щёлкнул, переводя стрелки на новый час. Половина одиннадцатого. Скоро полночь. А завтра — новый день. Новый день, который принесёт ответы. Или новые вопросы.
Они встали рано утром. Нина Петровна не спала почти всю ночь, всё думала о двери. Витя проснулся сам, без будильника. Посмотрел на часы, на жену.
— Ты чего не спишь?
— Думаю.
— О двери?
— О ней.
— Пойдём, — он сел. — Ещё раз попробуем.
Они оделись, взяли только фонарик. Доехали на машине к полю. Лом и трос Витя оставил в машине — понял, что они не помогут. Было свежо, роса ещё не сошла. Пошли полем, к лесу. Провод лежал на том же месте, у берёзы. Витя наклонился, потрогал. Провод был на месте, тянулся к дубу.
— Идём, — сказал он.
Они дошли до дуба. Залезли в дупло, спустились в туннель. Дверь была на месте. Та же самая. Гладкая, блестящая, с ручкой. И вокруг неё — свет. Тот же холодный, ровный свет.
— Закрыта? — спросил Витя.
Нина Петровна подошла, взялась за ручку. Дверь не поддалась.
— Закрыта.
Они сели на землю у двери. Ждали. Нина Петровна закрыла глаза, слушала гудение. Оно было ровным, далёким. Иногда меняло тон, становилось выше, потом снова опускалось. Витя сидел рядом, молчал. Он уже понял, что ломом и тросом эту дверь не взять. Надо ждать. Или что-то другое.
— Витя, — сказала она. — А что, если она не откроется?
— Откроется, — он взял её за руку. — Ты не переживай.
Они сидели, ждали. Час, другой. Нина Петровна уже начала терять надежду. Витя встал, потянулся.
— Пойдём, — сказал он. — На сегодня хватит. Завтра придём. Или послезавтра. Она никуда не денется.
Они вылезли из дупла. Солнце уже поднялось высоко, было жарко. Пошли к машине. Витя сел за руль, завёл мотор и они поехали обратно. Нина Петровна села рядом, положила голову ему на плечо.
— Витя, — сказала она. — А может, она не для нас?
— Как это не для нас? — он удивился. — Ты её нашла. Значит, для нас.
Она не ответила. Смотрела на зеркало заднего вида, на дуб, который оставался позади. Он стоял на краю оврага, огромный, тёмный. И вдруг — оттуда мигнул свет. Яркий, жёлтый, тёплый. Он моргал из дупла, освещая ствол, ветви, землю вокруг.
— Витя! — крикнула Нина Петровна. — Смотри! Свет!
Витя ударил по тормозам. Они оба смотрели на дуб. Из дупла лился свет. Тот самый, который был за дверью. Яркий, жёлтый, тёплый. Он звал.
— Пойдём! — сказала она и открыла дверцу.
Они выбежали из машины, побежали к дубу. Бежали так, как не бегали с войны. Нина Петровна — впереди, Витя — за ней. Добежали до дуба, залезли в дупло, провалились в туннель.
Дверь была открыта. Свет лился из неё, заливая туннель, заливая их. Нина Петровна шагнула вперёд. Витя — за ней.
Дверь закрылась за ними. Свет погас. В лесу стало тихо. Только ветер шумел в листве старого дуба, да где-то вдалеке гудела электричка. Утренняя. Воскресная. Никто не видел, как они ушли. Никто не знал, куда. Только старый дуб стоял на краю оврага, огромный, тёмный, с чёрным пятном дупла. И ждал. Может, их возвращения. Может, кого-то ещё.
А провод, медный, старый, зелёный, медленно уходил в землю. Прятался. Исчезал, как будто его и не было. И никто никогда не знал, откуда он взялся. И зачем. И куда вёл
Продолжение ниже
Начало по ссылке ниже
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)