Жизнь в деревне Ветлянка шла своим чередом. Вроде все также собирались бабы у колодца, сплетничали, смеялись. Но Анне казалось, что-то переменилось. Не вдруг, не сразу, но что-то незаметно сдвинулось, неуловимо для всех, Анна чувствовала это каждым своим нервом.
Она даже и предположить не могла, что там в школе на праздничном концерте она сдала незримый экзамен, экзамен на право жить в этой деревне. В деревне всегда с недоверием относились к чужакам, испытывали их на прочность, приглядывались, зачем они тут появились, с какой целью.
Постепенно исчезала настороженность. Вместо нее появилось доверие к городской учительнице. Десятки пар любопытных глаз видели на том празднике, как трудно было Анне не сорваться, но она не отступилась. сделала все как надо, да еще и поблагодарила за то, что пришли , поддержали детей, которые старались изо всех сил. Не ее, детей. Это многое значило.
Нет, сплетни никуда не делись. Без них в деревне было бы скучно. Но учительница поняла, что нельзя поддаваться им, надо идти вперед, раздвигая все наговоры руками.
Дети по прежнему провожали учительницу после уроков домой. Для них было за счастье помочь ей нести пачки с тетрадями, ее портфель. Иногда из-за этого случались небольшие потасовки, которые заканчивались мирным путем.
Дорога была недолгой, но за эти пятнадцать минут она узнавала о своих учениках больше, чем за целый урок. Они говорили обо всем на свете, о щенке, которого Сенька принес с фермы и прятал от матери в сарае; о том, как Витькин отец обещал свозить их на санях, когда выпадет снег; о том, что в старом колодце за околицей, говорят, водяной живет, но Пашка его не боится, потому что у него есть перочинный ножик.
Анна слушала, смеялась, иногда задавала вопросы,
Петька Сморчков в этой компании держался особняком. Он был рядом, всегда рядом, шагал то справа, то слева, то забегал вперед и пятился, глядя Анне в лицо, но говорил меньше других. А когда говорил, в его голосе слышалась какая-то торопливая, заискивающая нотка, словно он извинялся за то, что вообще раскрыл рот.
Анна замечала это. Замечала, как он иногда отстает, когда разговор становится слишком веселым, а потом догоняет, будто боясь, что его отсутствие заметят и истолкуют неправильно. Замечала, как он смотрит на нее, быстро, украдкой, и тут же отводит глаза, если она поворачивается.
Однажды, когда проводив ее до дома, ребятня разбежалась, Петька остался. Он стоял, переминался с ноги на ногу, теребя дырочку в рукаве своей фуфайчонки. Потом спросил, пряча глаза.
- Анна Дмитриевна, а вы на меня все еще сердитесь? За то, в классе после праздника. Меня ребята на слабо взяли. Мы поспорили. Они обещали, что будут дружить со мной. На до мной ведь смеются все, нищим обзывают.
- Петя, - сказала Анна твердо. - Посмотри на меня.
Он поднял голову. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и сейчас в них стояло такое отчаяние, что у Анны кольнуло под ложечкой.
- Я на тебя не сержусь, - сказала она. - Совсем. Ты понял?
Он кивнул, но видно было, что не поверил до конца. Анна вздохнула.
- Иди домой, - сказала она. - И не думай о глупостях.
Он побежал, на ходу обернулся, махнул рукой и скрылся за углом. А Анна пошла домой, медленно, обдумывая. Поняла, что просто сказать “я не сержусь” мало. Петька носил в себе ту минуту в классе, когда он, повторяя взрослые слова, ранил ее, и эта минута стала для него грузом, слишком тяжелым для его худеньких плеч.
Она решила поговорить с ним. Не в классе, не при всех. А так, чтобы он понял: то, что случилось, это не приговор. Это можно пережить, можно простить и, главное, можно забыть.
Случай представился через два дня.
Был субботний вечер. Дети разошлись быстро, всех торопили домой дела, скотина, ужин. Суббота в деревне банный день и школьники бежали скорее домой помогать матери управляться с хозяйством. Но Петька, как всегда, задержался У них не было заведено банничать по субботам. Отец часто пил, мать на ферме до ночи. Поэтому баню топили когда придется.
Петька помог Анне вытереть доску, собрать мелки в коробочку. Когда вышли на крыльцо, никого уже не было. Морозило, снежинки кружились в воздухе.
- Пойдем, Петя, - сказала Анна. Они пошли. Сначала молчали. Анна специально не начинала разговора, давая ему время освоиться. Снежинки таяли на лице, на руках, и воздух был свеж и чист, как вода из родника.
- Петя, - Ты все помнишь? Про тот день?
Он остановился совсем. Худенький, маленький, беззащитный. Стоял посреди улицы, втянув голову в плечи, и казался еще меньше, чем был на самом деле.
- Я не хотел. Я просто…
- Я знаю, что не хотел, - перебила Анна. - Я знаю, Петя. Ты не понимал тогда, что эти слова делают больно.
Он молчал, но Анна видела, как он дышит, часто, прерывисто.
- Ты знаешь, что меня больше всего огорчило? - спросила она. - Не то, что ты спросил. А то, что ты поверил.
Петька поднял голову.
- Я не верил! - выпалил он горячо. - Я просто на спор, на слабо.
- Петя, я знаю, трудно сказать “А я думаю иначе”. Но это самое важное, Петя. Уметь думать самому. Уметь не повторять за другими, особенно если слова эти про человека, которого ты знаешь.
Петька всхлипнул. Анна не стала его утешать. Пусть осмыслит, что она сказала. Она просто пошла дальше, и он пошел рядом, шмыгая носом и вытирая лицо рукавом.
- Вы самая лучшая, - сказал он вдруг, и голос его задрожал. - Вы все понимаете.
- Ты понял, почему нельзя говорить о человеке то, чего сам не знаешь?
Он помолчал. Потом кивнул медленно и серьезно ответил, как взрослый.
- Понял. Потому что это может оказаться неправдой. А неправда, она как нож. Можно порезаться и не заметить сразу, а потом будет больно.
Анна посмотрела на него с удивлением. Она не ожидала такой глубины от этого вихрастого мальчишки, который на уроках вечно вертелся и ломал перышки.
Петька шел рядом, и его плечи понемногу расправлялись. С каждым шагом он будто сбрасывал груз, который носил в себе эти дни.
Они дошли до Шуриного дома. Распрощались. Анна заметила, как изменился за эту дорогу мальчишка. Глазки его засверкали, кажется он даже ростиком выше стал.
-Ну беги, Петя домой. Мать, чай, уж ждет тебя, - проводила мальчика Анна, а сама подумала, что мать скорее всего еще на ферме, вряд ли скоро придет. А про отца даже думать не хотелось. Петьку стало жалко до слез. Бедный ребенок, не видит ласки. А ведь и мать, и отец есть. Она смотрела Петьке вслед, пока он не скрылся в темноте улицы. Теперь со спокойной душой можно было идти домой. Еще одному человеку стало жить легче на земле.
Снег, обещанный робкими снежинками вечером, выпал за одну ночь, много, по-настоящему. Деревня преобразилась: избы принарядились в белые шапки, заборы стали ниже, дороги шире, и тишина стояла такая, что слышно было, как где-то за околицей хрустнула ветка под тяжестью снега.
Кузьма шел в правление колхоза. Вчера вечером к нему нагрянул парторг Илья Петрович, что было уже необычно. В деревне его побаивались не потому, что он был строг или криклив, а потому, что говорил тихо, смотрел внимательно и запоминал всё.
- Завтра после обеда зайди, Кузьма Ильич, сказал он, стоя на пороге. - Поговорить надо.
На предложение Кузьмы поговорить здесь, дома, Илья ответил отказом. Не дело дома такие разговоры вести.
Всю ночь Кузьма ворочался. Перебирал в голове: что могло случиться, раз в правление его вызвали. Потом решил, что вопрос видно деловой, вот и вызвали в правление.
Утром он не стал тянуть время. Хоть день и был воскресный, собрался пораньше, для солидности взял папку с бумагами с собой.
Несмотря на ранний час, Илья Петрович уже сидел за столом, заваленным газетами и просматривал какие-то бумаги. Увидев Кузьму, кивнул на стул напротив. Илья Петрович не торопился. Он аккуратно сложил бумаги, снял очки, протер их платком, снова надел. Только потом поднял глаза.
- Работаешь ты хорошо, - начал парторг - и в голосе его не было ни похвалы, ни подвоха, только констатация факта. - Людей держишь в руках. За это тебя и ценим.
Кузьма молчал, чувствуя, как внутри закипает нехорошее предчувствие. Если хвалят в начале разговора , значит потом ругать будут..
- Но есть одно но, продолжал Илья Петрович, и Кузьма усмехнулся про себя, так и есть.- Опять за старое взялся.
Кузьма заерзал на стуле, словно он вдруг стал таким горячим, что невозможно сидеть. Он уже догадался о чем пойдет речь.
Илья Петрович посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.
- Про новую учительницу говорят, - сказал он. Разное говорят. И ты в этих разговорах фигурируешь. Не с лучшей стороны.
Кузьма сделал обиженное лицо. Начал доказывать, что люди напраслину на него наводят. Чего говорить, учительница хороша собой, а ведь глядеть-то никому не запрещено.
- Это кто ж про меня говорит? - Кузьма подался вперед, и стул под ним жалобно скрипнул. - Кто на меня клевещет? Сплетни все это бабьи. Я учительницу пальцем не тронул, слова плохого ей не сказал.
Парторг припомнил, как Кузьма в школу наведывается. Но тот умел разговоры такие вести. Не впервой было отбрехиваться, чтоб себя обелить. Он с важным видом ответил, что как бригадир и за школу отвечает, ходить проверять , чтоб дрова были всегда , его обязанность. А уж что вечером заходил, так работы-то у него хватает и без школы. Когда время есть, тогда и ходит.
Илья Петрович не стал спорить с бригадиром. Чего уж там говорить, мужик знал свою работу, придраться не к чему. Ну а про учительницу он предупредил любвеобильного Кузьму. Пусть теперь подумает. На этом они и расстались.