После той ночи Жирдяя никто не видел. На второй день бегала его жена с матерью и искали мужика сначала по всем вдовым и одиноким бабам, а потом пошли к старосте, чтобы тот собрал народ на поиски.
— Куда он мог деться? — убивалась жена, вытирая слёзы. — Вечером хряпнул самогонки и спать лёг. Ночью ушёл до ветру, а утром гляжу — нету. И след простыл.
Вот только искать его особо никто не хотел. Пришлось самому старосте с одноногим дедом, да с жинкой Жирдяя, да с матерью ходить, искать. Сначала пошли по деревне, по огородам, по пустырям. Обшарили все сараи, все заброшенные дома. Заглянули в колодцы, да в погребки. Нигде Жирдяя не было.
К вечеру кто-то из баб сказал:
— А вы в лесу-то искали? Он, может, с перепоя в лес подался. Или к деду Степану.
Вера с Шурой про ночное происшествие рассказывать не стали. Не хотелось им распространяться о том, что произошло.
В лес никто идти не решились. Темнело уже, да и волки эти, мало ли.
Жена Жирдяя завыла пуще прежнего:
— В лесу! В лесу его волки съедят! Надо идти! Надо искать, пока не стемнело!
Староста замялся, почесал затылок.
— Так идти-то не с кем. У нас мужиков — раз-два и обчёлся. Один я, да дед Григорий одноногий. С остальными он так хорошо общался, что его и искать никто не хочет. С кем в лес соваться?
— А Шура? — вдруг сказала мать Жирдяя, зло глядя на дом, где стояли Вера с Шурой. — Она ж лесная, она деда Степана внучка. Пусть она и ведёт.
Вера шагнула вперёд, заслонила сноху.
— Это ещё чего? Нашёлся проводник! Сами мужика не уберегли, а теперь Шуру в лес тащить? Нет уж. Сами и ищите.
— Вера, — устало сказал староста. — Ты пойми, если человек пропал, искать надо. Каким бы он ни был.
— А мы и не мешаем, — ответила Вера. — Ищите. А Шура дома останется. У неё дети. И нечего ей в лесу по ночам с вами шастать.
Жена Жирдяя зарыдала громче. Мать его подошла к Шуре, заглянула в глаза.
— Ты знаешь, где он, — сказала она тихо. — Знаешь. Я по твоим глазам вижу. Скажи, где он. Мы тебя не тронем.
Шура смотрела на старуху. В её глазах была не злоба, а тоска. Потерять сына — что может быть страшнее?
— Откуда мне знать? — удивленно спросила Шура. — Знаю только, что ночью он к нам за сеном приходил. И с керосином. И я его прогнала. А куда он потом пошёл — не ведаю.
Старуха вздрогнула, но ничего не сказала. Только перекрестилась мелко-мелко.
Староста крякнул, подошёл к Шуре.
— Правда, что ли, с керосином?
— Правда.
Староста повернулся к жене Жирдяя.
— Слышала? Твой муж всю деревню спалить хотел. С детьми. С бабами. Вот теперь и ищи его, где хочешь.
— Врёт она, всё она врёт! — заорала Фекла. — От зависти и злобы, что у неё мужик на фронте, а мой со мной рядом. Что у нас хозяйство крепкое, а они голоз-адые. Что у неё корову волки задрали, а у нас всё под присмотром, да каждый колосок на счету.
Она кинулась к Шуре и хотела её ударить, но староста перехватил её руку.
— Так, бабоньки, нечего туточки драку затеивать. Поздно уже, давайте по домам расходиться, а завтра тогда уже и в лес пойдём. Может, его туда нелёгкая занесла.
— А может, он сам в лес ушёл? — тихо сказал дед Григорий. — Испужался, что за поджог накажут. Вот и подался к партизанам. Или ещё куда. Чего ж нам по лесу-то шастать? Не маленький, сам найдётся, коли захочет.
Староста вздохнул, посмотрел на темнеющее небо.
— Ладно. Утром пойдём. Соберём мужиков, кто есть. И сходим на опушку, поглядим. А ночью в лес не надо соваться. Мало ли кого можно встретить в ночи, на какого дикого зверя набрести.
Женщины ушли, причитая. Староста увёл деда Григория. А Вера с Шурой остались у крыльца.
— Думаешь, он в лесу? — тихо спросила Вера.
— Не знаю, — ответила Шура. — Может, и в лесу. А может, и нет.
— А если волки?..
Шура посмотрела в сторону леса. Там, в зарослях, сгущалась темнота. Откуда-то в голове всплыли слова деда: «Лес тебя принял. Звери тебя слушают».
— Если волки, — медленно сказала она, — то я не знаю, что с ним сталось. Но утром староста пойдёт искать, может, и найдется.
Она помолчала, потом добавила тише:
— А может, и правда, что не надо его искать. Может, так будет справедливее. Ведь он, как пиявка, а не честный труженик. Всю жизнь таким был – обобрать, обмануть, объегорить, соседа подставить, работать заставить за гроши. В долг дать, а потом требовать в два раза больше даденного. Всегда, всю жизнь подлиничает, никакой совести нет у него. Лучше бы его не нашли!
Вера перекрестилась.
— Грех так говорить, Шура.
— Грех, — согласилась Шура. — Но и людей с детьми спалить — тоже грех. Тяжкий.
Они вошли в дом. Ночью Шура долго не могла уснуть, прислушивалась, не завоет ли волк. Но лес молчал. Только ветер шумел в трубе да дождь барабанил по крыше.
Утром староста попытался собрать народ.
— Не, Филипп Кузьмич, ты уж сам как-то обойдись без нас. Нам работать надо, а то потом сам с нас будешь спрашивать за трудодни. Был бы кто другой, то может быть и пошли, а так… — махнул один из пожилых мужиков.
— Да потому что вы все ему должны, поэтому и искать его не хотите, — прошипела Фекла. — Все рады-радёхоньки, что он пропал.
В этот раз только староста с дедом пошли в лес. Вера хотела было идти с ними, но Шура покачала головой.
— Не ходи, мама Вера. Не наше это дело.
Вера осталась.
В полдень староста вернулся. Один. Шёл медленно, тяжело ступая. Лицо было серое.
Фекла с матерью Жирдяя бежали за ним следом, обе мокрые от дождя, растрёпанные. Фекла всё пыталась заглянуть старосте в лицо, приставала с вопросами.
— Нашли? Что нашли? Где он?
Староста отмалчивался, шёл по дороге. Затем остановился аккурат около Шуриной избы.
Шура вышла на крыльцо, за ней Вера. Староста стоял, глядел себе под ноги, мял в руках шапку.
— Нашли, — сказал он глухо. — На опушке, под старой елью. Умом, кажись, тронулся.
Фекла взвыла, мать её запричитала, закачалась. А староста продолжал:
— Лежит под деревом, глаза открытые, смотрит в небо. Следов крови нет, зверь не трогал. Лицо спокойное, даже руки на груди сложил. Мы его с дедом Гришей попытались поднять, а он даже никаких признаков не подаёт, словно помер. Но мы-то слышим, что он дышит, только не откликается. А рядом… — он запнулся, посмотрел на Шуру, — рядом волчьи следы. Много следов. Они вокруг него ходили, круг оставили. И ушли.
— Это ты! — Фекла кинулась к Шуре, но староста перехватил её. — Ты его сглазила! Ты ведьма! Волков натравила!
— Фекла! — рявкнул староста. — Очнись! Человек тронулся, а ты бабьи дрязги разводишь. Следы осмотрели — волки близко подходили, но тело не тронули. Может, умишко прихватило с перепугу. Может, самогонка проклятущая доконала. А может… — он помолчал, — а может, совесть его замучила. С такой-то ношей на душе.
— Какой ношей? — зашипела мать Жирдяя. — Никакой ноши на нём не было! Они все придумали, чтобы его очернить. Это она, — старуха ткнула пальцем в Шуру, — она его извела! Иродка!
— А ну цыц! — прикрикнул староста. — Будет вам! Деревня и так на ушах стоит. Нашли — и ладно. Надо его как-то в деревню притащить. Мы с дедом не смогли, больно уж он тяжёлый, — он посмотрел на Феклу и её мать. — Так что, бабоньки, снаряжайте свою лошадку и вперёд за своим мужичком. А то же простудится, лежа на мокрой земле.
Фекла затихла, уткнулась в материнское плечо. Старуха зыркнула на Шуру, но промолчала.
Староста вздохнул, натянул шапку.
— Ну, я пойду, — сказал он устало. — Вас предупредил. А вы, бабоньки, сами решайте, как мужика своего выручать. Лошадь у вас есть, телега — тоже. Справитесь. Там дед Григорий его караулит, а мне тоже работать надо, а не только по лесу шастать.
Он повернулся и зашагал прочь, оставив Феклу с матерью посреди улицы. Те переглянулись, заохали, но делать нечего — пришлось идти домой, запрягать лошадь.
Вера проводила их взглядом, потом посмотрела на Шуру.
— Ну и что ты на это скажешь?
— Не знаю, мама Вера, — тихо ответила Шура. — Волки его не тронули. Лес не принял, но не убил. А он там лежит, и не живой, и не мёртвый. Может, так ему и надо. Может, боженька его наказал.
— Всё может быть, — покачала головой Вера.
День тянулся медленно. Ближе к вечеру по деревне проехала телега — Фекла с матерью и дедом Григорием везли Жирдяя домой. Люди выходили на крыльцо, шептались. Видели, как он лежит на телеге, укрытый старым тулупом, глаза открыты, смотрит в небо и не моргает. Живой, а словно и нет.
Вера выглянула на улицу, вернулась, перекрестилась.
— Ох, Шура, — сказала она. — Страшно-то как. Живой человек, а ни рукой, ни ногой. Глаза открыты, а не видит. Будто и вправду душа из него вышла, а тело осталось.
— А вот не надо было нас обижать, — нахмурилась Шура.
Продолжение следует...
Автор Потапова Евгения