Ноябрь вступил в свои права заморозками и первым снегом, который и на снег-то не был похож, а на крупу. Словно кто-то поутру на улице рассыпал белое пшено. Окна школьного класса запотели от дыхания двадцати пар детских легких, на подоконнике в жестяной банке цвела герань, которую Анна выпросила у Шуры, чтоб украсить свой класс.
Седьмое ноября приближалось незаметно для деревни, где главным календарем была скотина да погода, но для школы этот день стал главным событием осени. Анна вместе с другими учителями готовили концерт.
- Главное, чтобы дети поняли, это не просто дата, - говорила Елена Петровна, поправляя очки в железной оправе. - Это их история. Даже если они читать еще толком не умеют.
Анна соглашалась, хотя сама чувствовала что для нее седьмое ноября это что-то далекое, почти чужое. Она выросла в семье, где о революции говорили тихо и неохотно. Анна тогда была еще маленькая и не понимала почему в их доме революцию не приняли. Отец считал, что не стоило идти против власти. Разрушить то разрушили, а вот новый мир создавался совсем не таким, как хотелось бы. Мать ругалась на него, говорила, чтоб помалкивал бы, а то наговорит на свою голову. Вон уж сколько людей сгинуло и обратно никто не вернулся. Она с опаской оглядывалась на маленькую Аню, боялась, чтоб та не услышала лишнего. Аня тогда думала, что вот подрастет и расспросит отца обо всем. Только когда она подросла, началась война. И поговорить с отцом у нее не получилось. А вот здесь, в деревне, она поняла, праздник нужен не партии, нужен детям. Им нужно чувство общей радости, нужна вера в то, что они часть чего-то большого и правильного.
Разучивали стихи.. Петька Сморчков, вечно взлохмаченный и с грязными руками, вызвался читать стихи про Ленина. Девчонки разучивали песню “Взвейтесь кострами”, они страшно фальшивили, зато так старались, что у Анны сжималось сердце.
Утром седьмого ноября школьный коридор был украшен еловыми лапками, обвитыми красной лентой. Дети пришли нарядные: девчонки в белых фартуках, мальчишки в рубахах, подпоясанных ремнями. Анна обошла всех, поправила галстуки, провела пальцами по чубчикам, и в этот момент чувствовала себя почти счастливой.
На концерт пришли родители. Пришли и те, кого Анна почти не знала, старухи в темных платках, какие-то мужики, видимо чьи-то отцы. Среди зрителей Анна увидела бабу Шуру в белом платочке. Хотя у нее и не было тут детей, она пришла полюбоваться на свою жиличку, к которой привязалась как к родной.
Анна вышла на сцену, импровизированный помост из досок у доски в своем единственном приличном платье, темно-синем, с белым воротничком. Голос дрогнул в самом начале, но она справилась, сказала приветственное слово, поблагодарила родителей, что пришли.
- Наши дети очень старались, - сказала она, глядя в зал. - Пожалуйста, поддержим их.
В зале громко захлопали, приветствуя выступающих.
Выступали дети. Петька Сморчков про Ленина читал с таким жаром, что на лбу выступил пот, а в конце так стукнул кулаком по возведенной с боку трибуне, что с доски посыпался мел. Зал оживился, кто-то засмеялся. Анна заулыбалась, и ей показалось на миг, что все хорошо.
Девчонки выстроились в ряд, запели. Голоса тонкие, дрожащие, нестройные, такие искренние. Анна подхватила тихонько, незаметно, чтобы поддержать. И в этот момент она увидела, как в заднем ряду двое мужиков, объездчик Фрол и плотник Степан что-то шепнули друг другу, покосились на нее и засмеялись. Один из них изобразил, как юбкой крутят.
Анна опустила глаза. Песня закончилась, хлопки были громче, но ей показалось, что стали они насмешливее.
Потом дети читали стихи про счастливое детство, про звезды над страной, про будущее. Анна стояла у стены, смотрела на них и пыталась не смотреть в зал, где сплетня сидела, как тень за плечами родителей, передаваясь взглядами, кивками, едва заметными ухмылками.
Концерт закончился. Егор Филиппович произнес короткую речь про подвиг народа, про то, что молодое поколение должно помнить. Родители захлопали на этот раз еще дружнее. Зрители расходились. Но настроение Анны было испорчено. Фрол и Степан стояли перед ее глазами с ехидными усмешками.
Анна закрыла дверь в класс и села за учительский стол, чувствуя, как предательски теплеют глаза. Зачем? Зачем она здесь? Зачем учила их детей,, жалела, старалась, чтобы они чувствовали себя не деревенскими оборвышами, а людьми?
Послышался топот в коридоре, дверь распахнулась, влетели Петька и еще двое мальчишек. Увидели Анну, замерли.
- Анна Дмитриевна, - сказал Петька, тяжело дыша. - А вы чего сидите?
- Отдыхаю, Петя, - ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Мальчишки переглянулись. И вдруг Петька, тот самый Петька, который с таким жаром читал про Ленина и которого она жалела больше всех, вон из какого дома, где отец пьет, а мать бьет, Петька сказал, ухмыльнувшись:
- А правда, что вы к бригадиру бегали?
У Анны перехватило дыхание.
- Что? - переспросила она тихо.
- Ну, в правление, - пояснил Петька, все с той же взрослой, недетской усмешкой. - Мужики говорят, вы к нему, ну, сами знаете.
Он даже не понял до конца, что говорит. Просто повторил то, что слышал от старших. А за его спиной двое других хихикали, толкая друг друга локтями.
Анна поднялась. Она смотрела на Петьку, и в голове у нее было пусто и звонко, как в колодце. Этот мальчишка, который еще вчера принес ей из леса букет рябины и поставил в жестянку рядом с геранью, потому что цветам одним скучно, пусть дружат. Этот самый Петька сейчас стоял перед ней и повторял грязные слова, которые взрослые бросили ей вслед.
- Вон, - сказала она тихо. - Выйдите все вон из класса.
Петька побледнел. Усмешка сползла с его лица. Он даже не понимал, как сейчас был жесток с любимой учительницей.
- Анна Дмитриевна, я чего… я просто…
- Выйдите, - повторила она громче, и голос сорвался.
Мальчишки вылетели пулей. Анна осталась одна.
Она не плакала сразу. Сначала ходила по классу, трогала парты, гладила доску, на которой остались слова песен. Потом села на стул, прислонившись к спинке и заплакала. Плакала тихо, как плачут в одиночестве, когда некого позвать и некому пожаловаться.
Что она сделала не так? Чем обидела этих людей? Она же хотела как лучше для их же детей. Она же старалась.
Вечером она не пошла домой. Сидела обессиленная в своем классе, куталась в шаль, смотрела на керосиновую лампу. За окном темнело рано, лаяли собаки. Обычная деревенская жизнь, в которой ей не было места.
Елена Петровна пришла без стука, принесла кусок пирога и молока. Посидела рядом, помолчала.
- Я почему-то так и подумала, что здесь тебя найду. Вот и не ошиблась. - сказала она негромко.
Анна, стараясь не расплакаться выложила все, что произошло тут в классе.
- Сплетня она как зараза. Кого укусит, тот и заболеет. А дети они как губка. Что вольешь, то и впитают.
- Они меня, - начала Анна и замолчала. Слова застревали в горле.
- Они тебя любят, - твердо сказала Елена Петровна. - Поэтому и повторяют за старшими. Им важно быть как все. Не со зла, не от жестокости, а от слабости. Но ты-то взрослая. Ты должна это пережить и понять..
- А если не смогу? - тихо спросила Анна.
Пожилая учительница посмотрела на нее долгим взглядом.
- Сдашься? - спросила прямо. - Испугаешься?
Анна не ответила. Она смотрела на огонек лампы, и в голове ее крутилось одно и то же, дети. Не родители, не Кузьма, не сплетни а дети. Те, кто еще час назад читали ей стихи и сбивались с глядели на нее с надеждой, что она поможет. Те, кто поливал герань и радовался распустившемуся цветку.
- Я не знаю, - сказала она наконец. - Я не знаю, как с ними теперь быть. Как смотреть в глаза? Чему учить, если они говорят такое.
Она не договорила. Но Елена Петровна поняла.
- А ты подумай, - сказала она, поднимаясь. - Завтра каникулы.. Дети в школу не придут Будет время подумать и решить. Чужие они стали или ты учитель и научишь их правильно думать.
Она ушла, оставив пирог и молоко. Анна долго сидела в темноте, потом подошла к окну. На школьном дворе было пусто. Надо идти домой. Не спать же ей в школе. И баба Шура, наверное, заждалась.
Анна придвинула к себе тетради, которые собралась взять домой, чтоб не спеша проверить. Машинально раскрыла первую, лежащую сверху. Петькину. Каракули, кляксы, в середине тетради вложен листочек, рисунок. Дом, солнце с лучами-палочками, и подпись, старательно выведенная детской рукой “Анне Дмитривне. С праздником”.
Она провела пальцем по буквам, пропустившим “е” в ее отчестве. Провела и закрыла тетрадь. Сама не заметила, как ей стало теплее.
Каникулы закончились неожиданно быстро. Анна Дмитриевна много передумала за эти дни. Когда она вошла в класс, на первый свой урок после осенних каникул, она уже знала, что эти вихрастые мальчишки и девчонки это ее дети. Это их она должна научить разбираться в сложной взрослой жизни. Да, они многого еще не понимают, да, они по детски жестоки и приносят боль. Но они ее любят и она должна их научить, чтоб они понимали, где хорошо, а где плохо.