Продолжение депеш французского посланника маркиза де ла Шетарди
Петербург, 9 апреля 1740 года. Несомненно, что благосклонность царицы (здесь Анна Иоанновна), облегчая мне возможность часто видать ее в манеже, была бы для меня дороже, когда бы мне удалось воспользоваться ею для службы короля (здесь Людовик XV); но не могу не пожалеть "о препятствии", которое мне мешает также и в сношениях с герцогом (здесь Бирон), - это язык и невозможность объясняться с ними без помощи третьего.
Поверите ли вы, милостивейший государь, что стеснение здесь развито до такой степени, и иностранные министры, мои предшественники, так поддались ему, что никто из них не бывал у великих княжон?
Воспользовавшись предлогом, которого именно искал, что они были не здоровы, я решился отправиться к ним с визитом, и эта попытка для всех показалась новостью, обратившею на себя внимание, так что великие княжны, Елизавета и Анна (Леопольдовна?), отдалили мое посещение, чтобы иметь время "узнать мысли, на этот счет, царицы".
Когда же они меня принимали, то г-н Миних (Христиан Вильгельм), брат фельдмаршала, находился у той и другой, чтобы "быть свидетелем всему происходившему". Это вовсе не помешало мне выразить громко великим княжнам, также как и герцогине курляндской, надежду, что "они дозволят мне, от времени до времени, являться к ним свидетельствовать мое почтение"; и я тем менее пропущу это, что заведенный до сих пор обычай есть последствие рабства - подчиняться же ему было бы с моей стороны столько же неуместно, сколько важно "изгнать такой предрассудок бережно и осторожно".
Мне удалось, также, при прощании тихо и кратко выразить великой княжне Елизавете, что если "я не мог прежде выполнить перед ней своего долга, то это произошло единственно от желания исполнить это как можно проще и естественнее". Она меня поняла, и как на ней преимущественно тяготеют стеснения, то она выказывалась потом тронутою моим вниманием.
Г-н Волынский, 3-й кабинет-министр, накануне своего падения. Об этом человеке, когда дело коснется обвинений "в дурных поступках", отзывы всех единогласны.
Так как двор "знал о них", прежде вступления его в должность и оставил все "без внимания", чтобы воспользоваться "изведанной опытностью Волынского в делах внутреннего управления", то враги его мало могли вредить ему; двору было известно вперед "обо всем, в чем могли они его обвинить".
Он не сумел пользоваться таким исключительным положением и, вступив в открытую борьбу с единственным своим защитником и благодетелем, герцогом курляндским (Бирон), искал случая "вредить ему".
Жалобы польской республики, тем более основательные, что подлинные документы, которыми был снабжен присланный сюда граф Огинский (Игнацы), генерал-адъютант коронного маршала (du grand maréchal de la couronne), достаточно доказывают, что русские войска не щадили предметов, даже священных.
(Граф Огинский приехал в Петербург в январе 1740 года, а выехал обратно в Варшаву в начале мая. Манштейн говорит по этому поводу: "Требования, которые предъявляли поляки, были чрезмерны. Императрица назначила комиссаров, которые на месте "оценили убытки и нашли их ничтожными", но жалобы на то можно было прекратить только тогда, когда уплатили несколько сот тысяч рублей" ("Mémoires sur la Russie")).
Жалобы польской республики выставили в настоящем свете намерения Волынского.
Другие министры были того мнения, что "царица, согласившись на вознаграждение убытков, выполнит то, что объявила и обещала". Волынский же был противного мнения и в отзыве своем, поданном письменно, выразил, что "неуместные издержки, которые были сделаны царицею в польскую войну (здесь война за "польское наследство), и незначительность выгод, от того полученных, освобождают ее от новых расходов, и что, только руководимые личными выгодами могут думать иначе.
Его спросили, что он под этим разумеет?
Волынский не колебаясь ответил, что "уважения, которыми герцог (Бирон) руководится для большего поддержания и утверждения владычества над своими владениями, не могут не обязывать его убеждать царицу к уступкам, которые поставит себе одному в заслугу".
Герцог курляндский (Бирон), не удерживаясь даже уважением, должным царице, разгорячился по этому случаю ужасно и успел при том высказать государыне, что, так как, в самых простых поступках его хотят видеть преступления жертвовать выгодами России для своих личных видов, то ему "необходимо удалиться", или, по крайней мере, невозможно служить ее величеству с людьми, которые сочиняют "подобные гадости".
Легко было предвидеть, какое действие произведут "такие речи".
Волынскому запретили являться ко двору; теперь производят осмотр его кабинета: неизвестность, может быть только касательно большого или меньшого количества совершенных им преступлений, которые будут объявлены для определения, согласно тому, меры наказания.
Чтобы быть в состоянии заменить его тотчас же, г-н Бестужев, русский министр при датском дворе, который пользуется не лучшею репутацией, чем тот, которого место, как уверяют, он займет, сделан действительным тайным советником, отозван и замещён камергером Корфом, а последний, точно отъезжает на будущей неделе.
Он курляндец и, вместе с Кейзерлингом и Бракелем, один из трех, которые употребляются русским двором "по поручениям" при иностранных дворах. Этот выбор тем более удивил всех, что "барон Корф только один, к которому царица, несмотря на оказанные им важные услуги при восшествии на престол, выказывала заметное отвращение".
Между тем производят исследование о том, что "Волынский поручал княгине Щербатовой, снохе того, который в Англии заступил место князя Кантемира, и принимаемой при дворе за шутиху, представить царице, что хотели подтверждением раздачи земель, согласно указу Петра Великого, связать у неё руки против ее воли", и что это служит доказательством, что "она не замечает, как из нее делают что хотят, и что она издавала, после своего воцарения, указы, вопреки своим намерениям".
Герцог курляндский (Бирон), на которого падало это обвинение и которому царица говорила о том, с некоторым волнением, ловко вывернулся из приготовленной ему западни: он защищался, что "ему нет никакого дела до того, в чем он никогда не принимал участия; что же касается до противоречий в царских указах, то это дело управляющих канцеляриями знать о сделанном прежде, чтобы предупреждать, при издании нового постановления".
Этим самым попытки княгини Щербатовой остались бесплодными, а чтобы они не остались безнаказанными, ей запрещен приезд ко двору; но предварительно старательно "отобрали у нее показание, что она действовала по наущению Волынского".
По словам польского генерал-адъютанта, графа Огинского, который уезжает отсюда послезавтра, если "русский двор не удовлетворит вполне убытков, причиненных русскими войсками в Польше, то при волнении там умов, надобно ожидать такого бурного сейма, какого давно не бывало".
Король Август (III), столько же заинтересованный в предупреждении этого, как и герцог курляндский (Бирон), негодование против которого может навлечь неприятные для него меры, не имеет других средств предотвратить бурю, кроме побуждения царицы "выполнить свои обещания и согласиться на то, чтобы польские войска были регулярными и дисциплинированными", - таким образом, чтобы "на будущее время могли ограждать республику от подчиненности ее русским".
Последняя новость это прибытие генерала Румянцева (Александр Иванович). Приготовляют ему "инструкцию", и г-н Каньони, уже 8 дней, как отправился вперед в Константинополь (здесь подтверждать мирный договор с Турцией). Генерал барон Левендаль также выехал, чтобы вступить в управление эстляндской губернией (gouvernement d’Estonie) и жить постоянно в Ревеле. Генерал Бисмарк (Людольф Август фон), которого присутствие в Риге могло быть необходимо, когда там находился фельдмаршал Ласси, получил дозволение явиться к царице.
Думали, что это путешествие, в особенности, вызвано желанием герцога курляндского (Бирон), чтобы "этот генерал сопровождал его сына в путешествии", но едва ли это так устроится, потому что Бисмарк, пробыв здесь только две недели, возвратился в Ригу.
Для избежания всех повторений, я отдаю в прилагаемом при сем письме отчет прямо его величеству и посылаю другое, для его эминенции о том, что "сделано с моей стороны, касательно принца Брауншвейгского (принц Антон Ульрих) и наследного принца Гессен-Гомбургского, также и замедления, до настоящего времени, в отдаче визита принцем Карлом-курляндским".
Вы увидите, милостивейший государь, из этого письма, что число лиц, не исполнивших, в отношении меня, внешних знаков приличий, требуемых моим званием, очень ограниченно.
Лучшее в этом деле не думать о них, даже забыть, что они существуют, и дать им заметить это, не пригласив их с женами на обед к себе; а между тем, всех же прочих, я постараюсь просить со всеми вежливостями, какие только можно придумать.
Я старательно и тщательно собираю материалы для доставления вам верной картины этой страны.
Работа очень трудная; опасения и рабство лишают всякой помощи.
