Депеши французского посланника маркиза де ла Шетарди
Из Петербурга, 19 февраля (1 марта) 1740 г.
Только в этой одной стране можно увидеть такую забаву, какую доставила царица (здесь Анна Иоанновна) 17 февраля. Один князь Голицын, паж ее величества, подал к тому повод, хотев вступить в неравный брак. Дело шло "о предании осмеянию подобной свадьбы". С этою целью выписали лапландцев, самоедов, калмыков, казаков. Все они в маскарадном платье, в поезде из 200 лиц, предшествовали или следовали за молодыми, которые сидели в клетке на слоне.
Одни ехали в телегах, запряженных волами, другие в одноколках на кабанах, свиньях, козах и собаках. Лапландцы и самоеды отличались своими одеждами из оленьих кож и санями, заложенными оленями.
Манеж герцога (Бирон) был устлан досками, и здесь-то был приготовлен ужин для всего поезда. Новобрачные сидели на отдельных столах с их посажеными отцами и матерями. За угощением следовал бал, на котором каждое племя танцевало отдельно.
Потом повели молодых в ледяной дом, воздвигнутый около дворца. В нем была передняя, налево спальня, в которой постель, занавеси, туалет, туфли и чепцы супругов были также изо льда; направо - приёмная комната с ледяными: столом, стульями, шкафами, стенными часами и картами.
Молодых положили и оставили там до 8 часов утра. Куски льда и по своей величине, и по способу, которым соединялись между собою, походили на самый лучший обтесанный камень. Всего удивительнее то, что фасад дома был украшен восемью ледяными пушками на лафетах и, при стрельбе из них, они выдерживали заряды в три четверти фунта пороха.
Большею частью этого зрелища я мог наслаждаться из моих окон, около которых проходил этот поезд. Царица присутствовала на ужине и бале – это было малейшее вознаграждение, которое она могла себе доставить, издержав на такое развлечение около 30 т. рублей. Волынский, министр кабинета, был его учредителем.
Обер-гофмаршал (le grand maréchal) только в 8 часов вечера дал мне знать, что ее величество прибыла в манеж, и что от меня зависит явиться туда, если может это доставить мне развлечение.
Я был так занят, что не мог воспользоваться этим приглашением, почему и поручил посланному ко мне офицеру передать, что "из уважения к царице я не решился прежде идти в манеж, так как мне неизвестно было, не желала ли государыня остаться там одна в то время, но что я бы поспешил представиться ей, если бы был предупрежден или предуведомлён о том заранее, и что несмотря ни на что я постараюсь всеми силами окончить занятия, которые меня удерживают у себя".
Забава, которую я сейчас описал, вызвана не столько желанием тешиться, сколько несчастною для дворянства политикою, которой всегда следовал этот двор. Напрасно, из притворного снисхождения к фамилии Голицыных, одной из первейших в государстве, приводят в оправдание бездарность того, которого выводили на публичное осмеяние, его дурное поведение, и запрещение отныне звать его иначе, как только по имени, данном при крещении - он все-таки принадлежит к знатной фамилии, и его посрамление неуместно, так как этим самым презрены службы его отцов и тех родных его, которые ныне служат.
Подобными действиями напоминают от времени до времени знатным этого государства, что их происхождение, достояние, почести и звания, которыми их удостаивает государь, ни под каким видом не защищают их от малейшего произвола властителя, а он, чтобы заставить себя любить, бояться и опасаться, вправе повергать своих подданных в "ничтожество", которое им никогда не было известно прежде.
20-го числа февраля, я отправился к Остерману, чтобы узнать, какое решение он принял касательно принца брауншвейгского (принц Антон Ульрих), и как установить прямые сношения между вельможами и мною. Нынешний вечер он должен дать мне ответ на эти две статьи и вручить лист наград, которые царица пожаловала в прошлый четверток. Если он выполнит свое обещание заблаговременно до отхода почты, то я не буду ждать до следующей субботней, чтобы известить вас о том.
Я показывал также ему немецкую газету ("Evrop. Fama Th."), печатающуюся в Петербурге, в которой сказано, что "я был на аудиенции у герцога курляндского (Бирон)", и просил его прочесть статью об этом с тем, не находит ли он здесь чего-нибудь неприличного? Он не уберегся от промаха, разгорячился ужасно против газетчика, клялся, бушевал и уверял, что будет отныне читать эту газету сам, - для предупреждения подобных ошибок.
Мне показалась комедия так хорошо разыгранною, что ее стоило продолжать. Я тайно был извещён, что он сам просматривает газету, почему и вступился за газетчика, утверждая, что человек такого сорта не мог знать приличий; что потому сердиться надобно не на него, а на то лицо, которое обязано просматривать газету прежде напечатания ее, так как этою предосторожностью не пренебрегают ни здесь, ни в других местах и, следовательно, стыдно, что лицо, которое должно бы быть сведущим, допустило подобную бессмыслицу.
Я прибавил графу Остерману, что он впрочем, видел, как я смотрю на этот предмет, что это столько же мое, сколько и его собственное дело, потому что он пользуется преимуществом служить великой государыне, и я полагаю неуместною всякую жалобу, которая может ее рассердить. Он уверил меня, что поправит дело, и потом прислал мне следующий нумер газеты, где было сказано, что герцогу угодно было заплатить мне визит. Я не знаю, считает ли он это выражение за удовлетворение.
Во всяком случае, я его в том разуверю сегодня вечером, соблюдая впрочем, все, что потребует вежливость. В это же посещение мое, когда я уже вставал, чтобы распроститься с ним, он спросил меня, правда ли, что мне сделано несколько внушений (instinuations) о каком-то трактате между русским двором и Англией; причем присовокупил, что я должен не доверять известям, доставляемым подобным путем.
Действительно барон Мардефельд, прусский посланник, говорил мне о том дней за 8 или за 10 перед тем, как о новости, распространившейся в Германии. Трудно сказать, было ли это справедливо или нет; как бы то ни было, прусский посланник ничего не выиграет и не извлечет тем выгоды выведать мои мысли. Что я ему отвечал в этом случае, то повторил то же слово в слово и графу Остерману.
Я сказал последнему, что молчание, сохраняемое мною касательно этого предмета, лучше всего доказывает, как я равнодушен к этой новости; что впрочем мой ответ особе, сообщившей известие, состоял в следующем: я знаю русское министерство не столько просвещённым, чтобы предполагать в нем, при настоящих обстоятельствах, желание нанести даром вред Испании и друзьям католического короля
(В трактате между Англией и Россией шла речь о взаимном вспоможении на случаи войны. С 1739 г. Англия была в войне с Испанией, которой сторону видимо держал версальский двор).
Притом же не вижу даже никакой надежды на выгоды, потому что всякий знает, что Россия одна выигрывая от торговли между двумя нациями, держит с этой стороны Англию в заблуждении, в котором находятся англичане, что они завладели главными отраслями торговли с Россией, и в опасении видеть себя лишенною того.
Если я сказал дурно, присовокупил я графу Остерману, поправьте мои мысли: доверенность моя к вам равняется удовольствию, что я всегда буду пользоваться вашею опытностью. Он меня уверял, что сам бы не отвечал иначе; что этот образ мыслей совершенно согласен с истинными интересами России, и пускай приписывают русским министрам то - то, то - другое, но они все-таки здесь в состоянии первобытной невинности.
Такой способ объяснений я сначала не понял, но потом он сделался понятным в применении к тому, что происходило при этом свидании, и я охотно верю, что Остерман, давая мне чувствовать, что они свободны принять решение, которое сочтут для себя полезным, хотел и желал снова вызвать меня на объяснения, так как до меня доходили с разных сторон слухи, что мое молчание возбуждает в них живейшее нетерпение.
Это естественное следствие уверенности их, что я, прибыв сюда, имею начать с ними переговоры о множестве предметов. Во всяком случае, счастливо, что граф Остерман доставил мне возможность, без всяких со стороны моей искательств к тому, объясниться на счет Испании.
22-го числа, я был и ездил верхом в манеже, в мундире, о котором царица сделала мне честь говорить. Лишь только она меня увидела, то выразила свое удовольствие, за такую внимательность. Потом, она меня спросила, не хочу ли я, если не видал пляски разных племен, прийти в полдень во дворец, так как они соберутся там, чтобы проститься с нею?
Мне оставалось только выполнить такое любезное приглашение.
Итак, я был свидетелем плясок и музыки, столько же странных, сколько и новых для меня; причем не мог довольно надивиться легкости и силе, с которою пляшут жители Украйны.
25 февраля, я был при дворе и здесь обер-гофмаршал ввел меня в комнату, в ожидании, что князь Черкасский с фельдмаршалом Минихом по правую и фельдмаршалом Ласси по левую руку, поздравит от имени государственных чинов царицу, что сделает также и духовенство. Потом обер-гофмаршал пригласил меня. Я уверил царицу, что "желание королем (Людовик XV) мира и искренние старания, которые он прилагал, не могут возбуждать никакого сомнения в радости его величества, когда он узнает о событии, празднуемом в настоящий день".
Царица приказала мне сказать через обер-гофмаршала, что это самое событие тем более для неё приятно, что оно напоминает ей об одолжениях, оказанных ей королем. Иностранные министры, дамы и придворные принимали участие в церемонии этого дня, подходя к руке царицы. Как только это кончилось, она отвечала с удовольствием и чрезвычайным достоинством. Я желал бы сообщить при сем подробности "о наградах".
Особенно все были поражены наградою графу Остерману, которого я поздравлял на другой день: его сыну (Федор), которому не было 17 лет, пожалована красная лента Александра Невского, что дает при дворе чин генерал-майора.
Царица, находившаяся все время на галерее, вошла в свои покои. Тогда два герольда на превосходных лошадях, предшествуемые цимбальщиками и трубачами, с отрядом конногвардейцев в замке, отправились в разные части города объявлять "о мире" (здесь с Турцией; спасибо Наталья Кудрякова). Находившиеся при них два секретаря читали манифест, а четыре унтер-офицера бросали в народ деньги.
После обеда вернулись во дворец; по обыкновению там играли, а вечером, сверх того, была музыка.
Маскарад начался 26 февраля, в 4 часа пополудни, и продолжался до 5 часов утра, хотя царица и удалилась в 11 часов. Я был в маске не более четверти часа. Около 8 часов вечера, герцог курляндский (Бирон) спрашивал меня через фельдмаршала Миниха, не хочу ли я "воспользоваться столом, который был накрыт в галерее"? Поблагодарив за внимание, я уверял, что "никогда не ужинаю".
"Не хотите ли по крайней мере, возразил он, пройти в галерею видеть принцесс, которые уже там"? "Если это доставит мне случай засвидетельствовать им мое почтение, отвечал я, то не премину тем воспользоваться". Я был с фельдмаршалом Минихом. Великие княжны Елизавета и Анна сделали мне честь приглашением сесть за стол. После извинений, я исполнил их требование, поместившись близ них в некотором расстоянии от стола.
Царица, желая кинуть взгляд на происходившее, взошла в галерею. Я тотчас же поднялся, как только ее заметил, но она пожелала, чтобы я занял прежнее место. Фельдмаршал Миних, в свою очередь, не переставал упрашивать меня "закусить что-нибудь". Чтобы не слыхать более отказа, он предложил мне "выпить за здоровье великих княжон". Я отвечал, что если он поручится мне в том, что они соизволят на эту честь, то я немедля воспользуюсь. Великие княжны дали мне знать, что это будет им очень приятно, и я воспользовался данным мне от них дозволением. Минуту спустя, они мне сделали честь пить за мое здоровье.
Третьего дня съехались во дворец в три с половиною часа. Чтобы не было никакого недоразумения, я передал обер-гофмаршалу, что говоренное мною прежде, без сомнения, для него будет достаточно для того, чтобы судить, что я вовсе не намерен вынимать билет на ужин; что тот, кто никогда не ужинает, не может там участвовать; что несмотря на то, "я слепо подчинюсь", если царица сядет за стол, и тогда буду следовать моему желанию засвидетельствовать ей почтение, но, как скоро она удалится, я не думаю лучше выразить ей моего уважения, когда, не задерживаясь никаким нумером, предпочту воспользоваться временем, чтобы иметь честь беседовать с лицами, ей приближенными или ей дорогими.
Обер-гофмаршал казался несколько в затруднении от моих слов; я же уверил его, что он не должен нисколько этим затрудняться и что мне кажется, дела лучше нельзя устроить.
Между тем, царица прошла в большие покои, куда и я отправился. Она была так милостива, что тотчас же вручила мне золотую медаль, выбитую по случаю заключения мира; потом она раздавала их двум фельдмаршалам, иностранным министрам, придворным дамам, знатнейшим чинам, камергерам, генералам и другим особам. Некоторые из иностранных министров просили меня показать мою медаль и при том заметили, что "буквы на ней не хорошо выбиты".
Один из министров передал о том герцогу курляндскому (Бирон), и тот взял на себя труд сам принести мне другую медаль. Принося ему чувствительную благодарность за такую любезность с его стороны, я хотел возвратить ему первую медаль. Он мне отвечал, что это "не нужно, так как обе медали в слишком хороших руках". Я возразил, что не стану настаивать, так как льщу себя надеждой, что король не одобрит такую податливость с моей стороны, потому что она доставляет мне возможность послать при первом моем донесении, для лучшего разъяснения содержания его, одну из этих медалей. Что и исполняю отсылкой медали при письме, которое имею честь писать к его эминенции.
Несколько минут спустя после раздачи медалей, царица перешла в покои принцессы Анны, которые выходят на площадь, и оттуда сама бросала деньги в народ. Толпе дали потом хлеба и говядины, которые выставлены были на уступах двух возвышений, увенчанных двумя жареными быками. За этим зрелищем последовало другое: народ кинулся к фонтану из вина, которым наполнялся бассейн, возвышавшийся от земли на 8 ступеней и устроенный между двумя помянутыми возвышениями.
Царица потом возвратилась в свои покои, где она, до 7 часов, разговаривала то с тем, то с другим. Тогда стали вызывать по нумерам, и фигурный стол, приготовленный в большой приёмной зале, очень быстро был занят лицами, которые должны были за ним ужинать. Царица, дав время всем усесться, вышла туда же. Герцог курляндский (Бирон) вел ее под руку, а я имел честь ее сопровождать. Она обошла кругом стола, я все время следовал за ней, и невозможно описать, как хорош был вид залы. Царица, удовлетворив таким образом своему любопытству, и, поручив князю Куракину "не покидать меня и смотреть за тем, что мне понадобится", удалилась, вместе с герцогом курляндским, ужинать в собственные покои.
Я в то время начал свой обход. Принцесса Елизавета, к которой я прежде подошел, желала, чтобы я остался около неё. Я взял стул и поместился несколько позади ее. Она не замедлила мне сделать честь выпить за мое здоровье. Такая доброта с ее стороны дала мне свободу выпить и за ее, что она приняла самым любезным образом. Принцесса Анна, герцогиня курляндская и молодая принцесса курляндская, к которым я подходил потом, поступили точно также.
Ужин был не долог. После него был сожжен фейерверк, великолепный и совершенно удавшийся. Во время его, большая приёмная зала была так скоро очищена, что можно было там начать бал тотчас же по окончании фейерверка. По заведенному обычаю, я открыл бал с принцессою Елизаветою. Царица и принцессы оставались там до полуночи. Желания ее величества были так удачно выполнены, что бал продолжался до 5 ч. утра.
Продолжение следует