Проверяющая уехала. Директор даже на улицу с ней вышел, чтоб проводить. Машина уже стояла, готовая в любой момент пуститься в путь. Еще раз попрощались. Наконец-то Ираида Евгеньевна уселась в кабинку, машина сорвалась с места, обдав директора выхлопными газами.
Егор Филиппович глядел ей вслед и думал, что не большой чести удостоили инспектора. Даже легковушку пожалели. Отправили на попутной машине, которая товар в магазин привезла. Ну хоть дождалась ее и то хорошо.
Директор был доволен тем, что все обошлось, что бабы за учительницу заступились. Вон как, стеной встали. А могло бы и по другому получиться. И кто знает, чем бы все это закончилось. Перевели бы девку в другую школу куда-нибудь, а он опять бы без учителя маялся. Кому бы лучше-то стало. Ох уж эта Клавдия. И чего ей спокойно-то не живется.
Егор Филиппович поежился. Не время раздетому-то на улице стоять. Заторопился в тепло. Там учительницы возле Анны стоят, успокаивают ее, кто как может.
- Будет, будет, - только и сказал он, проходя мимо. -Все образумилось. Давайте ка по домам, бабоньки. Время то уж позднее.
Женщины начали собираться. Анна тоже вроде как в себя пришла. Вышли из школы все вместе, потом разошлись, кому в один конец, кому в другой. На улице, когда морозу хватнула, Анне и вовсе получше стало.
Хоть и тряслось у нее еще все внутри, но она даже шагу прибавила, чтоб скорее дойти до дома. Баба Шура ее уже поджидала. Что то долго сегодня жилички нет. Она уж привыкла, что все рядом с ней живой человек, о котором и позаботиться надо, и поговорить можно.
Она уж и на стол хлеб поставила, сама есть не садилась, скучно одной-то хлебать похлебку.
- Что-то ты совсем голубка сегодня заработалась, - начала было Шура, да осеклась, увидев Анну. - Что это с тобой? В лице то совсем изменилась.
Анна сбросила с ног валенки и не раздеваясь прошла к себе за занавеску, бросилась на кровать прямо в пальто и в шали. Только теперь она дала волюшку своим чувствам. Слезы рекой, плечи вздрагивают. Шура стояла рядом и не трогала ее. Понимала, что видно в себе все несла девка домой, а теперь ей время надо дать, чтоб выревелась, ничего в себе не оставила.
Сколько времени прошло, неизвестно. Постепенно плечи стали вздрагивать все реже, всхлипывания тише. Анна уселась на кровать, огляделась, будто не понимала, как она тут очутилась. Шура ничего ее не спрашивала, девушка сама, все еще всхлипывая и икая, принялась рассказывать что с ней приключилось.
Шура уже сидела рядышком, обнимала ее и приговаривала.
- Ну вот и ладно. Видишь, все ведь ладно у тебя. И бабы за тебя заступились, и начальница пожалела. И директор. Все за тебя. К чистому то ведь грязь не пристанет. Разоболокайся давай, да исти пойдем. Тебе назло молящим сильной теперь надо быть. Пусть они злобой своей захлебнутся. Вставай, милая, пойдем.
Шура уговаривала Анну как малое дитя. А той подумалось, что была бы мать жива, так тоже так бы ее успокаивала. И от этих бесхитростных слов на душе у девушки становилось легче.
Снова побежали дни. Работа , работа, ученики и родители. Жизнь Анны постепенно входила в колею. В школе начали готовиться к новогодним праздникам. Хотя нет, готовились уже давно, только сейчас все чаще оставалась Анна после уроков с детьми не на дополнительные задания, а готовили выступления. Ей хотелось, чтоб каждый ученик принял участие в празднике.
Казалось, что та история с кляузой на учительницу совсем забылась. Ираида Евгеньевна отчиталась по проверке, указала, что в письме была обыкновенная клевета, наглая ложь.
Но чего уж там скрывать, в районе любили показать, как органы власти старательно работают над моральным обликом трудящихся. Подумали, что одного отчета мало. Поэтому когда участковый Семен Михайлович по графику должен был ехать в Ветлянку, ему вручили “документ” для проверки, то самое письмо.
Он не любил такие письма. В них было что-то липкое, гадкое, отдающее базарной склокой. Но служба есть служба, раз вручили, надо выполнять.
Семен Михайлович приехал в деревню на попутке, председатель колхоза, возвращавшийся из района с бумагами, захватил его. Участковому было не привыкать, за годы службы он исколесил эти дороги и на попутках, и пешком, и зимой на лыжах, когда метель заносила все пути.
Машина остановилась у правления. Семен Михайлович выбрался из кабины, поправил шапку, огляделся. Деревня выглядела обычно: избы в снегу, дымки над трубами. Никто не бежал с радостными криками, не кидался с жалобами. Значит, все спокойно. Кроме одного, письма, которое он должен проверить.
Он не пошел в правление. Не стал вызывать ни бригадира, ни парторга, ни саму учительницу. Семен Михайлович служил в этих местах давно, знал деревню, знал людей и знал откуда надо начинать.
Он отправился на ферму, точнее сказать на конюшню. Именно здесь становились известными все деревенские сплетни в первую очередь.
В красном уголке, там же где висели хомуты, вожжи и прочее конское обмундирование, он застал деда Матвея, конюха и возчика одновременно.
- Здорово, Матвей, - сказал Семен Михайлович, заходя в теплое, пахнущее сеном и лошадиным потом помещение. - Как жизнь?
Матвей, возившийся с уздечкой, поднял голову, увидел участкового и расплылся в улыбке.
- Семен Михалыч! А мы вас не ждали. Вы по какому делу? Или так, проведать?
- И проведать, и по делу, - уклончиво ответил Семен Михайлович, присаживаясь на скамейку. - Ты вот что скажи, Матвей. Жизнь у вас тут как? Что нового слышно?
Дед Матвей усмехнулся, почесал затылок.
- Как в улье, Семен Михалыч. Вроде и тихо, а жужжат. Бабы наши жужжат. Что-нибудь да придумают.
- Учительница, говорят у вас новая, городская. Красивая. Мужики-то что говорят?
Матвей хмыкнул.
- Мужики? Мужики помалкивают. Кому охота с бабами связываться? Говорили, что Кузьма, бригадир наш на нее глаз положил. Да что-то злой ходит.
- А почему?
- А кто ж их разберет? - Матвей развел руками. - Может, из-за того, что училка не поддалась. А может, и еще чего. Я не знаю. Я при своих лошадях.
Семен Михайлович поднялся, поблагодарил. На прощание сказал:
- Ты, Матвей, если что услышишь, скажи мне. А я, может, еще зайду.
- Скажу, - кивнул Матвей. - Вы ж знаете, Семен Михалыч, я всегда рад помочь.
Из конюшни участковый отправился в школу. Ему чисто по мужски было интересно встретиться с учительницей из-за которой любвеобильный бригадир вновь потерял голову. О его похождениях Семен Михалыч знал давно. Ну вот есть такие мужики, что с ними поделаешь. Не могут спокойно пройти мимо юбки. А тут еще видно коса на камень нашла. С другими-то полюбовно все у Кузьмы бывало, а эта не уступила. Тут к бабке не ходи, Кузьма и настрочил кляузу, только уж больно гладко у него получилось. Не умеет он так. Кто-то еще с ним был.
Анна сидела за учительским столом, проверяла тетради. Увидела вошедшего, поднялась спокойно, без испуга.
- Здравствуйте, - сказала она. - Вы ко мне?
- Здравствуйте, Анна Дмитриевна, - сказал он, называя ее по имени-отчеству, как того требовала должность. - Участковый уполномоченный Семен Михайлович Крутояров. Разрешите?
- Пожалуйста, - Анна указала рукой на свой стул. Сама же, как школьница уселась перед ним за первую парту.
Он сел, оглядел класс. Просторно, чисто, на стенах плакаты. Все как положено. И учительница молодая, худая, в скромном платье, с лицом бледным и спокойным. Ничего вызывающего, ничего такого, о чем писали в анонимке.
- Анна Дмитриевна, начал он, не откладывая, - скажите, как вы здесь устроились? Не обижает ли вас кто? Может, есть какие-то проблемы.
Она посмотрела на него. Долго. Пристально. Семен Михайлович выдержал этот взгляд.
- Проблемы есть. Да вы и сами, наверное, об этом знаете. Ираида Евгеньевна здесь уже разбиралась по письму. Я думала, что все уже закончилось. А хвать нет, оказывается. Еще и вас прислали. - ответила она наконец.
Не дожидаясь вопросов, Анна начала рассказывать о своих проблемах.
Семен Михайлович смотрел на нее и видел: не врет. Все, что она говорит, все не врет. А в то же время что-то не договаривает. Просто не хочет жаловаться. Не хочет быть жертвой. Не хочет, чтобы ее жалели.
- Я знаю, кто это письмо написал. Бригадир. Но он сам не мог, у него запас слов маленький. Есть еще деревенская сплетница Клавдия. Вот она могла. У нее слова, словно река весной, льются. Важно то, что это неправда. Все, что там написано, неправда.
- Я знаю, - сказал Семен Михайлович, и Анна подняла на него удивленные глаза. - Я еще не разобрался до конца, но кое-что уже понял. Скажите мне только одно: вы хотите, чтобы я разбирался официально? С вызовами, с протоколами, с допросами? С обвинениями в клевете.
Она подумала. Долго. Потом покачала головой.
- Нет, - сказала она. - Не хочу. Дети увидят. Им будет больно. И я не хочу, чтобы они думали, что я за спиной у кого-то прячусь.
Семен Михайлович кивнул. Такой ответ он и ожидал. И уважал его больше, чем любые жалобы и заявления.
- Хорошо, - сказал он, поднимаясь. - Я разберусь сам. Тихо. Без шума.
- Спасибо, - сказала Анна, и в этом “спасибо” было столько, что Семен Михайлович почувствовал себя неловко. Будто она сказала ему что-то важное, а он не смог ответить так же.
- Не за что, - ответил он. - Я службу несу. Мое дело порядок наводить.
Он вышел из школы, постоял на крыльце, глядя на деревню, на дымки над трубами, на заснеженную улицу. В кармане лежало письмо, тот самый лист, из-за которого он приехал. Семен Михайлович вынул его, перечитал еще раз. Убористый почерк, грамотные фразы, аккуратные формулировки. Кто-то старался. Кто-то хотел, чтобы письмо выглядело убедительно.
Он сложил лист, сунул обратно. Письмо это бумага, все вытерпит, что не напиши.. А правда она в другом. В глазах учительницы, в женщинах, которые ее защищали от наговора, в детях, которые бегут за ней словно цыплята.