Продолжение записок казачьего офицера Андрея Валерьяновича Квитки
На половине дороги в Браилов, мы (здесь отдельный отряд Донской казачьей бригады графа Орлова-Денисова) сделали привал у сарайчика, сколоченного из разобранных ящиков, в котором еврей торговал вином и местной виноградной водкой; я дал людям по чарке водки, и они немного "приободрились" - было невыносимо жарко.
Когда мы тронулись с привала, нас нагнал офицер верхом. Он отрекомендовался, как "есаул 30-го Донского казачьего полка Третьяков" и просил разрешения следовать с отрядом. Этот офицер мне показался подозрительным: на нем был неформенный чекмень странного покроя, сам он выглядел непривычным к военной одежде; он рассказал, что служил ранее в лейб-гусарах, но смутился, когда я спросил у него, кто были его товарищи в этом полку, и не знал даже фамилии командира полка.
Впоследствии, я сообщил мои замечания браиловскому коменданту. Оказалось, что я не ошибся, приняв этого офицера за самозванца: "Третьякова" в Донском войске не было – это был жулик, которому удалось нагреть на порядочную сумму чиновников интендантства, выдавая себя за заведующего хозяйством 30-го Донского полка.
Во время этой турецкой кампании (1877-1878) мне привелось встретить две подобные тёмные личности, носившие офицерский мундир, на который они не имели никакого права. Один из них, пробыл довольно долго в штабе одного корпуса, не представив о себе никаких сведений, и был даже представлен к награде, но, потребованный "к ответу" за какую-то неблаговидную проделку, исчез и более в армии не появлялся.
Настала темная ночь, заблистали впереди огоньки большого города, и мы скоро вошли в огороженную заборами улицу, - предместье Браилова. Наткнувшись случайно на колодезь, я приказал "осмотреть, имеется ли в нем достаточно воды для водопоя" и, получив ответ, что "вода хороша и ее много", тут же расположил сотни на ночлег, чтобы не терять много времени на разыскивание бивака частей, помещавшихся в Браилове.
Благодаря внимательности казаков, устроивших из пик и шинелей завес от утреннего солнца, я мог проспать довольно поздно в своей практичной альпийской постели. Эта постель была мне подарена англичанами, членами альпийского клуба, с которыми я поднимался на вершину Эльбруса в 1871 году. Она состояла из байкового мешка, вложенного в такой же мешок из резиновой материи. Ночевали мы в этих постелях-мешках среди ледников, на высоте 11000 футов, и также мало страдали от холода, как в саклях князя Урусбиева (Исмаил), у подножия горы.
Ночью я остановился наудачу, у первой встреченной воды, но потом оказалось, что это место для бивака, выбранное случайно, было лучше, чем то, которое заняли прибывшие ранее сотни. Однако, исполняя приказание командира, я разыскал эти сотни и присоединил к ним мою часть.
Они стояли биваком среди большой площади, перерезанной по всем направлениям дорогами, по которым то и дело тянулись обозы, гнали скот и проходили войска; от этого постоянного движения пыль, от которой не было никакого спасения, стояла в воздухе, как туман, и при малейшем дуновении ветра обсыпала с ног до головы, проникая в карманы, сквозь швы, в бумажник, под циферблат часов.
В Браилове оказалось много отелей, ресторанов, кафе с выставленными на тротуар столиками и сиденьями, в которых разноплеменные певцы и певицы, в том числе и русские, услаждают слух невзыскательной публики. Днем в Браилове сидят по домам, скрываясь от зноя в комнатах с закрытыми ставнями; выходят на улицу только после заката солнца; тогда публика оживляется, идет в городской сад, если там играет музыка, или в "Московский сад" (ресторан среди двора, обсаженного акациями), где поются шансонетки на всех языках.
Обеденные карточки ресторана написаны русскими буквами, но на каком то небывалом наречии. Так, например, курица называется "говядина из курчака", "телятина - говядина из крепкого теленка" и т. п. Вывеска над входом в "Московский сад" изображает битву казаков с турками. У казаков зверские лица, а их лошади более похожи на коз. Недалеко от казачьего бивака, за оградою, сереет покрытый густым слоем пыли "Русский сад". В нем воздвигнут памятник в ознаменование "Взятия Браилова русскими войсками в 1828 году".
Я отправился за новостями на вокзал, к приходу поезда и недаром: там встретил инженера, с которым недавно познакомился в Галаце. Он сообщил мне, что "в корпусном штабе идут приготовления, переправа ожидается скоро". Это была большая радость.
На биваке 3-й и 4-й сотен я застал командира полка (здесь Г. Г. Пономарев). Он привез денег на фураж и провиант, а нам жалованье. Позавтракав со мною, он вернулся обратно в Галац.
Я построил мою сотню впереди бивака прежних частей, оставив интервал для 2-й сотни, ожидавшейся из Галаца завтра. Таким образом, в Браилове собрался почти весь 4-х сотенный полк, за исключением людей, оставшихся в Галаце для караульной службы. Я принял начальство над этими сборными пунктами и отправился явиться к начальству Браиловскаго отряда, генералу Донаурову (Алексей Петрович), и донести ему "о прибытии новых частей".
Генерал Донауров передал мне, каковы будут мои обязанности: содержать почту на берегу Дуная, вести охранительную службу там же, нести полицейскую службу в городе и, наконец, назначать как можно более бессменных вестовых к начальствующим лицам и в различные управления.
Насилу мне удалось выпросить, чтобы почта из Галаца доставлялась не конным казаком, а пешим с железнодорожным поездом, что было гораздо быстрее и не изнуряло, и без того несших непосильную службу казачьих коней. Мне было приказано именоваться начальником кавалерии Браиловского отряда. Возвращаясь вечером на бивак, я был 4 раза остановлен пехотными сторожевыми постами и, если бы не знал переданного мне начальником отряда "пропуска", рисковал ночевать в гостинице.
Офицеры, прибывшие со 2-ой сотней, рассказывали, что казаки, оставшиеся на Барбоше, от безделья стали безобразничать: так, у одного румына они украли засёдланную лошадь, у другого отняли жену; обиженные жаловались командиру полка, который приказал возвратить лошадь и женщину и виновным отсыпать изрядную порцию нагаек.
26-го мая, чтобы поближе познакомиться с моими офицерами, я пригласил их пить чай. Около восьми часов вечера собралась компания, были разложены возле моей палатки бурки, загудел самовар и грянул хор прекрасных песенников. Наша беседа, прерванная зарей, продолжалась потом до глубокой ночи.
По несколько раз в день, то на биваке, то в ресторане, в саду или на гулянье, я получаю пакеты с отметкой "секретное", "весьма важное", "экстренное" и т. п. На кувертах, по большей части, поставлен условный знак – три креста, что для неграмотного посланного должно означать: "скачи в карьер (два креста означают рысью, один крест - шагом)".
Обыкновенно, довольно взглянуть на лошадь, чтобы убедиться, что она шла не шагом: пахи ходят, как меха на кузне, мыло пополам с пылью покрывает ее от ушей до конца копыт. К чему же нужна такая поспешность, зачем на куверте эти "три креста" и надписи об "экстренности и сохранении тайны"? Оказывалось, что такое безжалостное отношение к казаку и его лошади происходило, по большей части, по воле писарей, и никакие жалобы не могли изменить этих порядков.
Мои офицеры не знают, куда деваться от скуки, и я придумал устроить "конное учение с джигитовкой". "Наедет общество, - думал я, офицеры перезнакомятся и, может быть, пойдет другая жизнь". Не откладывая этого в дальний ящик, я назначил на следующий вечер (1 июня) учение, а в "Московском саду", на гулянье, рассказал об этом нашему консулу, греку Мела (?).
Не прошло четверти часа, как об этом уже знали все. Мужчины и дамы знакомились со мною и просили позволения "присутствовать при новом для них зрелище". 1 июня, после обеда у консула, я поторопился вернуться на бивак, чтобы приготовить все для приёма многочисленных гостей.
К шести часам, около 20 экипажей с браиловским "бомондом" выровнялись вдоль линии, обозначенной конными казаками. Дамы принарядились, кокетничали с молодежью, истребляли громадное количество мороженного, мужчины же набрасывались исключительно на вермут, абсент и другие напитки, называемые здесь "прохладительными".
Я вызывал для джигитовки "охотников", но пожелали участвовать все. Построенные на берегу Дуная, казаки по сигналу пустились, справа по одному, в карьер. Равняясь с экипажами, каждый проделывал обычные штуки, - кто соскакивал с лошади и садился в седло на скаку, кто доставал с земли брошенную шапку, некоторые стояли на перекинутых через седло стременах, другие, держась за подпруги, скакали, стоя на головах.
Были и группы по два и по три казака. Так, двое, стоя на своих лошадях, держали на руках мнимого раненого, а лошадь последнего, одна, скакала сзади; двое мчались рядом, также стоя, держась за руки, а третий, на резвом коне, перегонял их, проскакивая между ними.
Особенный успех имел казак, сваливший лошадь на полном скаку: он залег за нею и сделал выстрел из винтовки по скакавшему следующему нумеру; тот свалился, как будто раненый, головой вниз и, повиснув на скошеванных (подвязанных под брюхом лошади) стременах, был унесен своей лошадью за фронт.
Затем, сотни, построившись, прошли мимо нас "на рысях", остановились, повалили лошадей и открыли из-за них "примерную" перестрелку, затем, вскочив опять на коней, лавой бросились, с гиком, в атаку. Учение и, в особенности, джигитовка удивляли и восхищали всех присутствовавших.
После учений общество, сопровождаемое песенниками, направилось в "Русский сад"; там городской голова просил у меня позволения "угостить казаков вином". Подкатили бочку из ресторана, и казаки с прибаутками выпивали стакан за стаканом "за здоровье дам, девиц и всех румынцев".
Городской голова подошёл к песенникам и произнес длинную, но непонятную для них речь, на которую, ответил запевала моей сотни, известный пьяница и балагур: "Спасибо, вина дали много, да только вино-то дрянь, не то, что наше - донское, да и водка ваша тоже никуда не годится – вот как бы сивухи. А ну ка, станичники, подхватывай пузанчика".
И подхватили казаки толстенького голову и принялись его качать. Чтобы убедить его и все общество, что это не издевательство, а, наоборот, выражение почета, обычное у казаков, я позволил качать и себя. После меня перекачали всех присутствовавших, не смевших уже отказываться от такой великой почести, а разохотившиеся казаки захотели добраться и до дам, но тут я положил конец празднеству, и мы ввернулись на бивак.
Вчера на джигитовке один казак свалился с лошади, и я сейчас узнал, что казак этот умер.
Вскрытие показало сотрясение мозга, ушиб груди и перелом четырех ребер. Об этом печальном происшествии я тотчас донес начальнику отряда генералу Донаурову и командиру полка Пономареву. До сих пор мне мучительно сознавать, что, может быть, я был причиной его преждевременной смерти и упреки совести не дают мне покоя.
2 июня я получил приказание "выбрать 25 казаков из числа охотников и прибыть завтра, 3 июня, к пароходной пристани для переправы на тот берег Дуная". В первую минуту, я несказанно обрадовался этой рекогносцировке, которая выводила нас из нашего томительного положения; с завтрашнего дня должна была начаться для нас настоящая боевая жизнь, но мысль об убившемся казаке омрачила радость этой минуты.
Продолжение следует