18 марта 1790 года родился человек, чьё имя стало нарицательным в спорах о России. Французский аристократ, маркиз Астольф де Кюстин, автор скандально известной книги «Россия в 1839 году», и спустя почти два столетия остаётся фигурой, чей труд вызывает полярные оценки — от признания пророческой прозорливости до обвинений в русофобии. Действительно, при ближайшем рассмотрении за блестящим слогом маркиза обнаруживается весьма нелестное: не беспристрастный исследователь, историк и аналитик, а предвзятый публицист, подчинявшийся законам литературного жанра и создававший авторский миф о России, основанный на её демонизации.
О пристрастности маркиза де Кюстина было написано достаточно. Мне бы хотелось показать другое, а именно контекст, в котором создавалось это произведение, — не только обстоятельства его путешествия и личные мотивы, но и ту интеллектуальную атмосферу Европы 1830‑х годов, в которой рождался его взгляд на Россию. Но вначале о самой книге.
«Россия в 1839 году» — четырёхтомный травелог (повествование о путешествии), написанный де Кюстином по итогам летней поездки в Российскую империю при Николае I. По форме это цикл писем‑впечатлений: маркиз описывает пышные петербургские балы и дворцовые церемонии, нравы аристократии, быт столицы, атмосферу страха и всеобщей слежки, которую он ощущал повсюду.
Де Кюстин был лично принят Николаем I в Царском Селе и довольно подробно описывает эту аудиенцию и впечатления от императора. Автор книги отмечает смесь личного обаяния и холодности: Николай производит впечатление честного, прямого и даже рыцарственного человека, но именно поэтому де Кюстина пугает масштаб власти, сосредоточенной в руках одного такого монарха. В итоге он пишет о Николае как о «главном солдате империи» и «главном надзирателе», в чьём лице сосредоточены и порядок, и страх. Восхищение физической и волевой силой сочетается с убеждением, что его правление губительно для духовной свободы людей.
Главный тезис книги: Россия — деспотическая империя‑казарма, где личность подавлена государством, свобода невозможна, а показной европейский лоск лишь маскирует азиатское варварство.
После выхода из печати в 1843 году книга Кюстина мгновенно стала сенсацией на Западе и немедленно была запрещена в России. За первые несколько лет в Европе и Америке было продано около 200 000 экземпляров — фантастический тираж для своего времени. По сей день книга остаётся одним из наиболее востребованных источников о России у западноевропейских читателей, продолжая оказывать заметное влияние на восприятие России на Западе.
Российские власти были настолько обеспокоены её резонансом, что по поручению жандармского ведомства несколько русских авторов опубликовали во Франции специальные критические опровержения. Такая реакция невольно придала книге популярность, которой она, возможно, не заслуживала. Сегодня, спустя почти два столетия, когда эмоции улеглись, а история расставила свои акценты, можно взглянуть на это произведение трезво.
Кюстин провёл в России лишь три летних месяца, почти не покидая Санкт‑Петербурга, где бывал на балах и встречался с высшим обществом. Его нельзя назвать ни знатоком русской истории, ни языка, ни нравов страны. Книга основывается не на глубоком анализе, а на поверхностном впечатлении. Сам маркиз, предвидя упрёки, признавался в заключении книги: «Действительно, я плохо видел, но зато хорошо угадал». Это признание говорит само за себя: перед нами не свидетельства, а впечатления и догадки.
Немаловажна и личная мотивация путешественника. Кюстин ехал в Россию как убеждённый монархист, ревностный католик, чьи отец и дед погибли на гильотине во время Великой французской революции. Он надеялся увидеть образцовую консервативную монархию, способную противостоять хаосу демократии. Однако вместо величественного порядка обнаружил то, что счёл ещё худшим злом: не просто монархию, а деспотию, основанную на терроре и раболепии, где нет ни свободы, ни достоинства даже у аристократии.
Разочарование оказалось тем сильнее, чем выше были ожидания. Маркиз приехал за подтверждением своих идеалов, а написал их опровержение, и, вероятно, именно эта личная обида во многом определила желчный тон всей книги.
Западного читателя в то время интересовала прежде всего литература о планах Российской империи, находившейся в зените своего могущества после победы в наполеоновских войнах, завоевать весь мир — и Кюстин этот запрос блестяще удовлетворил.
Показательно, что книга была встречена неоднозначно даже среди тех, кто был настроен к России критически. Александр Герцен, назвавший её «самой занимательной и умной книгой, написанной о России иностранцем», всё же признавал: «Есть ошибки. Много поверхностного». Выводы де Кюстина не всегда бесспорные, иногда противоречивые, зачастую слишком субъективные, вызвали недовольство как либеральной, так и консервативной общественности.
Методологические изъяны книги очевидны: Кюстин общался почти исключительно с придворными и аристократами, приписывая высшему обществу крайнее лицемерие и лишь формальную имитацию европейского стиля жизни, — но за пределы этого узкого круга его взгляд почти не проникал. Крестьянская Россия, провинция, народная культура остались для маркиза terra incognita. Он судил об огромной стране по нескольким светским гостиным.
Но давайте отложим вопрос о том, был ли де Кюстин предвзят или правдив, и зададимся другим вопросом: а так ли безоблачно жилось простым людям в той самой просвещённой Европе, с которой маркиз сравнивал Россию?
Всего за пару лет до его путешествия по николаевской России в Англии Диккенс опубликовал роман «Оливер Твист», живописуя работные дома и трущобы Лондона. К концу 1830‑х по всей Европе уже сложилось целое направление социального романа, в котором Диккенс был далеко не одинок.
Обличали пороки переживавшего промышленную революцию западного общества и Виктор Гюго, и Жорж Санд, и Эжен Сю, и Томас Карлейль, по‑разному, но правдиво показывая нищету, классовое неравенство и моральное разложение аристократов и буржуазии. Их романы и памфлеты наполнены фигурами разорённых крестьян и ремесленников, безработных, профессиональных воров, попрошаек, нищих, брошенных детей, чья жизнь во Франции или Англии мало чем отличалась от существования русских крепостных. На фоне этих мрачных картин европейской действительности обвинения Кюстина в адрес России перестают быть рассказом об «исключительном варварстве» и превращаются лишь в одну из вариаций общей европейской драмы XIX века.
Страх, неравенство и социальная несправедливость не имеют национальности — в России они принимали одни формы, в Европе — другие, не менее чудовищные, но, видимо, привычные для французского взгляда.
Так что же такое «Россия в 1839 году»? Скорее всего, не приговор и не пророчество, а нечто более скромное: свидетельство умного и тонкого, хотя порой вызывающе пристрастного человека о чужой стране, увиденной в течение трёх летних месяцев. Памфлет, написанный для европейской аудитории, жаждавшей подтверждения своих стереотипных взглядов о России.
Маркиз дал читателям то, что они хотели, — блестяще написанный, но предвзятый, рассчитанный на ожидание европейского читателя портрет «страшной» Российской империи. Кюстин многое недоглядел, многое истолковал в пользу заранее выбранной схемы, однако именно поэтому его книга важна не столько как необъективное описание империи Николая I, а как зеркало европейских страхов, предубеждений и надежд середины XIX века. Читая эту книгу сегодня, стоит видеть в ней не столько правду о России, сколько правду о том, как Европа тогда хотела эту Россию видеть.
И сегодня, видя рост русофобских настроений в Европе, нельзя не заметить, что риторика де Кюстина обрела второе дыхание. Современные западные политики и журналисты, никогда не бывавшие в России или посетившие её с краткосрочными визитами, с удивительной лёгкостью повторяют тезисы двухвековой давности: Россия — это «тюрьма народов», «империя зла», страна «рабов и господ», где невозможны свобода и демократия по европейским лекалам.
Преемственность этого дискурса поражает. Тогда, в XIX веке, де Кюстин писал о «всеобщем шпионстве» и страхе, пронизывающем все слои общества. Сегодня мы слышим о «тотальной слежке» и «цифровом концлагере». Тогда маркиз сетовал на отсутствие гражданского общества и независимого суда — сегодня те же претензии тиражируются в докладах международных организаций. Тогда он противопоставлял «просвещённую» Европу «варварской» Азии, застывшей в своих деспотических формах правления, — сегодня мы наблюдаем попытки представить Россию как цивилизационного «другого», чуждого европейским ценностям.
Если присмотреться внимательнее, становится очевидным: современная русофобия, как и её исторический прообраз, выполняет конкретную политическую функцию. Она не столько описывает реальность, сколько конструирует удобный образ врага — необходимый для консолидации западного мира.
В этом дискурсе Россия выступает своеобразным «зеркалом», в которое Европа смотрится не для того, чтобы увидеть себя, а чтобы, оттолкнувшись от мнимого образа, утвердить собственную идентичность и превосходство.
Однако история учит осторожности в оценках. Европа, ужасавшаяся в XIX веке «русскому деспотизму», в XX веке породила самый чудовищный тоталитарный режим в истории человечества — гитлеровский нацизм. Франция, родина де Кюстина, построила колониальную империю, не менее жестокую, чем другие. Англия, эталон парламентской демократии, описанная Диккенсом, эксплуатировала детский труд на фабриках, а действия её колониальной администрации в Индии обрекали на голод миллионы людей.
Здесь мы подходим к ключевому противоречию книги де Кюстина и всего жанра западного травелога о России: требованию абсолютного совершенства к «чужому» и поразительной снисходительности к порокам «своего».
Де Кюстин, вращаясь в великосветских салонах Петербурга, ужасается тому, что русский вельможа может быть груб с лакеем, чиновники берут взятки, а крепостные живут в нищете. Но если мысленно перенестись во Францию 1839 года, картина меняется. Июльская монархия Луи‑Филиппа — «золотой век» буржуазии — была одновременно эпохой чудовищной эксплуатации рабочих. Право голоса имели лишь самые богатые, платившие высокий налог, а восстания лионских ткачей, требовавших «жить, работая, или умереть, сражаясь», подавлялись с не меньшей жестокостью, чем любые русские бунты.
Кюстин, столь чувствительный к отсутствию свободы слова в России, словно забывает, что во Франции действовали суровые законы против прессы, а правительство Гизо откровенно подкупало депутатов. Разница лишь в том, что русское лицемерие его возмущает, а французское кажется нормой. Это и есть оптика «цивилизованного человека», изучающего «дикарей»: мы имеем право на недостатки, потому что мы — культура и прогресс; вы же должны быть либо совершенны (по нашим лекалам), либо вы — варвары.
Европейская литературная традиция давно выработала механизм эстетизации собственных социальных язв. Лондонские трущобы у Диккенса — трагедия, вызывающая сострадание и катарсис, часть великой английской культуры и предмет гордости, потому что это «наша правда». Парижские низы у Эжена Сю — увлекательный готический роман, бульварное чтиво, щекочущее нервы буржуа. У Виктора Гюго даже самые мрачные картины окрашены романтическим ореолом: они не дискредитируют Францию, а подчёркивают её способность к состраданию и прогрессу.
Русская же нищета и неустроенность в интерпретации Кюстина лишены права на эстетическое оправдание. Она не трагична — она отвратительна. Не часть сложной национальной драмы, а доказательство неполноценности. Грязь на улицах Петербурга — не следствие климата или специфики городского хозяйства (как, например, зловоние в Лондоне до постройки канализации), а прямое проявление «татарского духа». Крепостное право для него — не аналог рабства в американских южных штатах (которое США сохранят ещё четверть века), а особое, «византийское» рабство, разлагающее души господ.
Кюстин дал европейскому обывателю мандат на моральное превосходство. Читая о русских ужасах, французский буржуа мог забыть, что его собственный король взошёл на трон на баррикадах, а его состояние построено на колониальной торговле опиумом или сахаром, добытым потом рабов на Гаити. Русский «деспотизм» стал громоотводом для европейской совести — идеальным врагом: большим, непонятным, православным (то есть не совсем христианским в глазах католика) и достаточно далёким, чтобы не вступать с ним в реальный диалог.
Сегодня, перечитывая «Россию в 1839 году», мы рискуем попасть в ловушку, расставленную автором: либо согласиться с ним и признать Россию адом, либо, защищаясь, впасть в другую крайность — идеализировать николаевскую эпоху, отрицая очевидные проблемы (крепостничество, бюрократию, отсутствие политических свобод).
Выход из этой ловушки — историческая объективность. Россия не была образцовой гармоничной страной: в ней было много страха, бедности и подавления личности. Но она не была и исключительным монстром на карте мира. Это была огромная северная страна, которая пыталась догнать ушедшую вперёд Европу, заимствуя её формы, но сохраняя своё содержание. Тот факт, что через двадцать лет после визита де Кюстина Россия отменит крепостное право (мирно, сверху, в отличие от кровавой Гражданской войны в США), проведёт великие реформы и породит литературу и музыку, потрясшие мир, говорит о том, что «варварская империя» оказалась способна на большее, чем просто воспроизводство казарменного порядка.
Маркиз де Кюстин создал яркий памфлет о России. Но его главная заслуга не в разгадке «загадочной русской души», а в том, что он блестяще зафиксировал механизм рождения европейских мифов — мифов, которые, как показывают последние десятилетия, остаются живучи и поныне. И всякий раз, когда сегодня мы слышим уверенные суждения о России от людей, проведших в ней три дня или судящих о ней по теленовостям, мы слышим эхо голоса маркиза: «Верно, что я плохо видел, но я хорошо угадывал». Угадывал ли? Или просто проецировал свои страхи и предрассудки на огромную непонятную страну под названием Россия?
Парадокс де Кюстина в том, что его книга, задуманная как обличение России, на деле гораздо больше говорит о самом авторе и его европейской аудитории. Она обнажает страх перед сильной и самобытной страной, которую невозможно вписать в прокрустово ложе западных шаблонов. Демонстрирует высокомерие, с которым европейский интеллектуал судит о культуре, языка которой он не знает и истории которой не понимает. И, наконец, показывает, как легко литературный талант может быть поставлен на службу политическому заказу.
В книге де Кюстина Россия предстаёт демонической именно потому, что становится зеркалом европейских страхов и комплексов. Проецируя на Восток собственные тревоги, собственную «Тень», если пользоваться терминологией Карла Густава Юнга, Запад создаёт образ «чужого», который одновременно пугает и завораживает.
Сегодня, как и двести лет назад, этот образ продолжает жить в информационном пространстве. Задача вдумчивого читателя — не поддаваться обаянию блестящего слога, будь то дневник путешествий французского аристократа XIX века или колонка современного политического обозревателя, а сохранять самостоятельность мышления.
Только способность видеть за глянцем литературного стиля или пафосом политической риторики подлинную сложность мира позволит избежать профессиональных манипуляций и не повторить ошибок прошлого. В этом смысле полемика с де Кюстином — не спор о прошлом, а выбор будущего.
Рекомендую к прочтению:
Делитесь своим мнением, ставьте лайк, подписывайтесь на канал Герои Истории – разнообразный историко-информационный канал на Дзен. Вы найдёте, что у нас почитать.