Он проснулся не от будильника — от глухого, ритмичного стука, который доносился из стены. Тук-тук-тук. Три удара, пауза, ещё три. Было без десяти шесть.
Егор сел на кровати, растирая лицо ладонями. Третью неделю сосед снизу, дед Михеич, долбил по трубам ровно в это время. Управляющая компания разводила руками, участковый только вздыхал: «Ну что вы хотите, старый человек, воевать с ним что ли?»
Сам Егор связываться с полицией не хотел. Не потому что боялся, а потому что волей судьбы ему пришлось контактировать со стражами порядка слишком плотно в течении пяти долгих лет. А закончилась его «вольная» жизнь шесть лет назад, когда он сел за тяжкий вред, нанесённый по пь яни в драке. И всего год, как он находился на свободе и дышал полной грудью. Вышел, устроился на стройку, снимал эту конуру и мечтал только об одном — чтобы его никто не трогал.
Но Михеич трогал.
И была у Егора странная причина терпеть этого вредного старика. Каждое утро, просыпаясь от стука, Егор злился, вставал, пил кофе и… вспоминал отца.
Николай Михеич, этот сварливый пенсионер, раздражающе напоминал ему батю. Та же манера хмурить брови, та же тяжелая походка, которую Егор помнил с детства. Отец умер, когда Егор был ещё пацаном. Спился, сгорел за пару лет. Мать осталась одна, тянула его, работала сутки напролёт. А Егор вместо того, чтобы помочь, связался с шоблой, начал пить, гулять. Мать он похоронил, когда сам отбывал наказание в колонии для несовершеннолетних за первую ходку. Не пустили на похороны. Сказали: «Не положено».
Эта мысль — что он не успел, не попрощался, не искупил — жгла его очень сильно и не давала покоя, как этот стук вредного деда в шесть утра.
В тот вечер Егор допоздна заклеивал плинтуса. Ремонт в съёмной квартире он делал для себя — хотел, чтобы углы были чистыми, без плесени. Заснул только под утро.
Проснулся от тишины. Было уже девять утра. Странно, что Михеич молчал. Егор прислушался: в квартире снизу что-то упало, раздался звон стекла, а потом наступила звенящая, нехорошая тишина.
Егор ругнулся, натянул штаны и спустился этажом ниже. Дверь была не заперта. Он толкнул её — в прихожей пахло газом и лекарствами.
Дед Михеич лежал на полу в кухне, рядом с разбитой кружкой и перевернутым стулом. Лицо серое, губы синие. Егор, забыв про все страхи, бросился к нему, нащупал пульс — слабый, нитевидный. Открыл окно, перекрыл газ на плите и вызвал «скорую».
Пока ждали, он сидел рядом с этим вредным стариком, который сейчас был беспомощен, как ребёнок. И в голову лезли мысли об отце, о том, что, может быть, если бы кто-то тогда пришёл к нему вовремя, всё сложилось бы иначе.
Михеича откачали. Инсульт, сказали врачи. Хорошо, что вовремя. Успели спасти.
Через месяц Егор, вернувшись со смены, застал у своей двери сгорбленную фигуру. Михеич, ещё бледный, но уже на ногах, держал в руках банку с солёными огурцами и палку сервелата.
— Заходи, — коротко бросил Егор, открывая дверь.
Михеич прошёл в комнату, оглядел свежие обои, ровно положенный ламинат.
— Чего стучал-то? — спросил Егор, наливая чай. — Я бы и так пришёл, если б что.
Дед крякнул, помялся.
— А ты не догадываешься? — буркнул он. — Ты по ночам, как крот, сверлишь. Днём на работе, ночью — ремонт. А у меня башка больная, мне тишина нужна. Вот я и решил тебе по утрам «концерт» устраивать. Чтобы знал, как людей мучить.
Егор усмехнулся. Просто и глупо. Никакой мистики, просто бытовая война.
— А почему сразу не пришёл, не поговорил? Разве я б не понял? Да и сверлил я мало, просто возился, возможно громко, не спорю.
Михеич исподлобья глянул на него:
— А ты бы слушал? Молодой, здоровый, из мест… Думал, пошлёшь подальше, ещё и добавишь. Стариков сейчас не жалуют.
Егор молчал. Слова деда резанули знакомой болью. Клеймо. Оно всегда с тобой.
— Ладно, — сказал он. — Ремонт доделаю днём. Обещаю А ты… ты это… если что, стучи. Хоть в шесть утра, хоть раньше. Я услышу.
Михеич кивнул, взял кружку. Руки у него дрожали.
— Сын у меня был, — вдруг сказал он, не глядя на Егора. — Тоже всё стучал, стучал ко мне в дверь. Помочь просил, денег. Я не дал. Сказал: «Иди, работай». Он обиделся, уехал на Север. Погиб на вахте. А я теперь виню себя. Если б помог сыну, может и не поехал нна этот Север и живой был.
Егор отвернулся к окну, чтобы старик не увидел его лица: у них с ним общая боль.
Перед уходом Михеич, уже в дверях, обернулся:
— Там тебе на тумбочке в прихожей записка. Какая-то девушка приходила, когда ты на смене был. Красивая, с глазами испуганными. Спросила, не здесь ли Егор живёт. Я сказал, что здесь, но на работе. Она номер оставила. Сказала, что Катя.
Егор замер. Катя. Сестра его погибшего друга, с которым они вместе в ту злополучную драку ввязались. Друг остался там, на асфальте, а Егор получил срок за то, что в драке причинил непоправимый вред обидчикам. Но и друга не сумел защитить Ему казалось, что Катя его ненавидит. Он и сам себя ненавидел за это.
Он взял записку дрожащими пальцами.
— Спасибо, Михеич, — сказал он в пустоту, но дед уже ушёл, тихо прикрыв дверь.
Егор сел на табуретку в своей чистой, отремонтированной кухне. Стук в дверь, стук в стену, стук в прошлое. Все они достучались. Михеич — своей немощью и болью. Катя — прощением, которое он не ждал. И отец, чья тень жила в этом ворчливом старике, напоминая: живи по-человечески.
Он набрал номер.
— Катя? Это Егор… Да, я вернулся. Можно… можно нам встретиться? Я хотел прощение у тебя попросить...
Пока он ждал ответа, за окном уже стемнело. И тишина в этот раз была не звенящей и пустой, а какой-то новой, обещающей, что у него, наконец, всё получится. Достучаться до тех, кто ждал. И до самого себя.