Мать умерла во вторник, под утро. Соседка по площадке позвонила в восемь — сказала, что скорая еще не приехала, а дверь открыта. Я приехал через час, жена была со мной. В квартире пахло валокордином и еще чем-то больничным, мать лежала на кровати накрытая простыней до подбородка, руки сложены. Жена взяла мою ладонь, сжала. Я смотрел на мамины пальцы — желтые, с темными пигментными пятнами, ноготь на мизинце слоится, я всё детство помню этот слоящийся ноготь.
На похоронах я не плакал. Жена подавала воду, поправляла мне воротник рубашки, шептала: «Дыши глубже». Люди подходили, что-то говорили, я кивал. Игорь, друг с института, стоял сзади и держал меня за локоть, чтобы я не упал, наверное. Потом поминки, чужие разговоры, водка в пластиковых стаканчиках. Кто-то сказал: «Царство небесное». Жена убирала посуду со стола, я смотрел на её спину и думал: надо будет завтра позвонить в нотариальную контору.
---
Нотариус оказалась сухой, в очках с такими толстыми линзами, что глаза за ними казались вареными. Я приехал за полчаса, сидел в коридоре на лавке, смотрел, как половицы скрипят под каждым, кто проходит. Жена опаздывала — написала в вотсапе: «Стою на Садовом, прости».
Я листал ленту, не глядя. Вспоминал, как мать звонила в прошлый вторник: «Сынок, ты приедешь на выходные? Я пирожков напеку». Я сказал: «Мам, работа, может, через неделю». Она помолчала и ответила: «Ну через неделю так через неделю». Я не приехал.
Жена влетела в коридор красная, с мокрыми волосами, пальто нараспашку.
— Там такой ливень, я от парковки. Начали?
— Тебя ждут.
Она чмокнула в щеку, пахло мокрой тканью и духами, и мы вошли.
Нотариусша подняла голову, поправила очки, жестом указала на стулья. Достала бумаги, откашлялась.
— Завещание составлено третьего марта, позапрошлого года. Подлинность подтверждена, подпись нотариуса имеется, свидетели расписались. Оглашаю.
Я смотрел в окно, за которым хлестал дождь. Мать не любила дождь, говорила: «Сырость, кости ломит».
— Квартира по адресу Садовая, двадцать четыре, переходит в полную собственность…
Я кивнул. Дальше про дачу, про счета.
— …всё вышеперечисленное завещается Алине Сергеевне.
Я повернулся к нотариусу. Она смотрела на жену.
— Извините?
Нотариус постучала пальцем по бумаге.
— Ваша мать, Полина Семеновна, оставила имущество вашей супруге, Алине Сергеевне. Вам, Дмитрий Андреевич, ничего не причитается.
— Этого не может быть.
— Может. Подпись вот, дата вот. Всё законно.
Я посмотрел на Алину. Она сидела ровно, сумочку держала на коленях, пальцы на сумочке — побелели. Я видел, как побелели.
— Ты знала?
— Нет.
— Алина.
— Господи, Дим, откуда? Я не знала.
Нотариусша протянула бумаги Алине.
— Распишитесь здесь и здесь. Поздравляю с наследством.
Алина взяла ручку. Секунду держала над бумагой, потом быстро расписалась, даже не глядя. Поставила дату. Ручка стукнула по столу.
Мы вышли в коридор. Я остановился у окна, смотрел на дождь. Алина достала сигареты. Я не знал, что она курит.
— Ты куришь?
— Раньше курила. Бросила.
— Когда?
— Давно.
Она закурила, выпустила дым в открытую форточку.
— Дим, я правда не знала.
— А сейчас знаешь.
— Ну знаю.
— И что ты думаешь?
Она пожала плечами, стряхнула пепел в горшок с фикусом.
— Странно всё. Твоя мать… мы же с ней не особенно близки были. Раз в месяц виделись.
— Вот именно.
— Не знаю, что сказать. Может, она меня любила по-своему.
Я смотрел на её профиль. Аккуратный носик, родинка над губой. Семь лет я целовал эту родинку. Сейчас она казалась чужой.
— Ты рада, — сказал я. Не спросил, просто сказал.
Она повернулась, посмотрела мне в глаза. Спокойно так.
— Я в шоке.
— Алина, я вижу.
— Что ты видишь?
— Ты рада. У тебя глаза горят.
Она затянулась, выдохнула дым в сторону.
— Поехали домой. Надо обдумать.
— Обдумывай сама. Квартира теперь твоя.
Я пошел к лифту. Она крикнула что-то, я не разобрал, дверь лифта закрылась.
Две недели я жил у Игоря на раскладушке. Игорь — друг с института, работает в айти, квартира съемная на окраине, вечно грязная посуда в раковине и провода под ногами. Алина звонила каждый день. Сначала говорила: «Давай встретимся, поговорим». Потом: «Ты ведешь себя как ребенок». Потом: «Если ты не придешь за своими вещами, я их выкину». Потом опять: «Я скучаю, пожалуйста, приезжай». Я сбрасывал. Игорь говорил: «Слушай, может, сходишь? Ну правду же узнать надо». Я молчал.
На пятнадцатый день я поехал. Ключи оставил, но замки не сменили — я зашел, тихо закрыл дверь. В коридоре стояли мои кроссовки, на вешалке висела моя куртка. Из кухни слышался телевизор, Алина не выключила. Я прошел в мамину комнату, закрыл дверь.
Пахло пылью и застоявшимся воздухом. Окна, наверное, не открывали. Я сел на кровать, руками нажал на матрас — он еще помнил её вес. Потом встал, открыл шкаф. Мамины платья, кофты, на верхней полке коробки со старыми фотографиями. Я перерыл всё. Под стопкой простыней на дне шкафа — коричневая тетрадь, толстая, в твердой обложке.
Я открыл наугад. Почерк мамин, круглый, школьный, с наклоном вправо. Дата: двенадцатое сентября, две тысячи двадцатый.
«Сегодня звонил Дима, поздравлял с днём рождения. Я сказала, что чувствую себя хорошо. Не стала говорить, что давление скачет. Зачем? У него своя жизнь».
Я пролистал дальше. Три года назад.
«Алина пришла одна. Я удивилась, без Димы никогда не приходит. Посадила чай пить, она молчит, потом говорит: „Полина Семеновна, я не знаю, как быть. Я встретила человека. Мы встречаемся полгода. Я хочу уйти, но Диму жалко. Он хороший. А тут любовь, страсть. Что делать?“ Я долго молчала, а потом сказала: „Дочка, любовь любовью, а семья есть семья. Перетерпи. Пройдет“. Она заплакала. Сказала: „Я попробую“. Я обняла её. Дура, наверное. Надо было Диму позвать, рассказать. Но разве ж я могу?»
Я перевернул страницу.
«Алина пришла через неделю. Сказала: порвала с тем. Будет жить с Димой, сохранять брак. Я обрадовалась. А потом она спросила: „Полина Семеновна, вы можете сделать завещание на меня? Просто на всякий случай. Если я остаюсь, мне будет спокойно знать, что у меня есть опора. Дима всё равно всё получит, вы не думайте“. Я тогда подумала — почему нет? Она же почти дочь. Пошла к нотариусу».
Я сидел, смотрел в строчки. В ушах шумело.
Дальше записи за последние три года. Алина стала заходить чаще. Алина помогала. Алина называла мамой. Алина покупала продукты. Мать писала: «Как хорошо, что мы подружились. Я так боялась, что невестка будет злая, а она добрая. И та история забыта».
Потом — полгода назад. Я нашел эту страницу по кляксе. Мать всегда, когда нервничала, давила ручкой, и чернила расплывались.
«Сегодня видела Алину в кафе. Она сидела с мужчиной, держала его за руку. Я спряталась за колонну, смотрела. Он поцеловал её. Она улыбнулась. Господи, тот же или другой? Я не знаю. Домой пришла, руки трясутся. Не скажу Диме. Зачем рушить семью? Может, само пройдет».
Три месяца назад.
«Алина была сегодня. Сказала, что хочет признаться. Я испугалась. А она говорит: „Полина Семеновна, это тот же мужчина. Мы любим друг друга. Я не могу без него. Но Диму жалко. Я боюсь, если уйду, вы меня проклянете и завещание отмените“. Я сказала: „Дочка, завещание я не отменю. Оно твое. Но как же Дима?“ Она заплакала. Сказала: „Я не знаю“. Ушла. А я сидела и думала: зря я тогда согласилась. Может, она меня разыграла? Но поздно, бумаги подписаны».
Последняя запись. Неделя до смерти. Дата — вторник.
«Алина приходила прощаться. Сказала, что уезжает с ним. Что он развелся, они сняли квартиру, всё решено. Я спросила: „А Дима?“ Она ответила: „Диме я ничего не скажу. Пусть живет. Когда-нибудь потом разведусь, может. А может, и нет. Ему так спокойнее“. Я заплакала. Обняла её. Сказала: „Ты плохая, Алина. Но я тебя прощаю. Но завещание исправлю“. Алина ушла. Я сидела и думала: простит ли меня Дима, когда узнает? Что я знала и молчала? Что купила её любовь ценой его наследства? Я хотела как лучше. Я всегда хотела как лучше. Прости, сынок, если сможешь».
Я закрыл тетрадь. Положил голову на руки и сидел так долго. За дверью телевизор работал, что-то про любовь, наверное.
---
Алина пришла в одиннадцатом. Я слышал, как хлопнула дверь, как она бросила ключи в миску на тумбочке, как прошла на кухню. Я сидел на маминой кровати, тетрадь на коленях.
— Дима?
Она замерла в дверях, рука на выключателе.
— Ты как вошел?
— Ключи есть у меня.
— Я… не подумала.
— Садись.
Она не сдвинулась. Стояла, сжимая ремешок сумки.
— Что это?
— Дневник матери.
Молчание. Телевизор в зале бубнил: «Сегодня в выпуске новостей…»
— Ты читал?
— Да.
— И что там?
— Всё. Как ты приходила к ней просить благословения на измену. Как она согласилась переписать завещание, чтобы ты не уходила. Как вы с ним опять встретились. Как ты собиралась уехать за неделю до её смерти, но не успела. Или успела?
Она вошла в комнату. Села на стул у окна, сумку поставила на пол.
— Я могу объяснить.
— Объясняй.
— Я любила его. Правда.
— Я понял.
— Но когда мама умерла, я не смогла тебя бросить. Ты остался один.
— Из-за этого?
— Из-за этого.
— А завещание?
— Что завещание?
— Ты получила квартиру, дачу, деньги. И теперь говоришь, что осталась из жалости.
Она молчала. Смотрела в окно, на дождь, который опять начался.
— Ты осталась из-за денег, Алина.
— Не из-за денег.
— А из-за чего?
— Я не знаю. Просто осталась.
— Три года ты мне изменяла. Ты призналась матери, что хочешь уйти. Ты выпросила у неё завещание. Ты планировала сбежать. Ты не успела только потому, что она умерла раньше, чем вы съехались. И теперь ты здесь, со мной, делаешь вид, что мы семья.
Она повернулась. Глаза сухие.
— Я люблю тебя.
— Алин, не надо. Я читал дневник. Там написано, что ты любишь его.
Она заплакала. Без звука, просто слезы потекли по щекам, и она их не вытирала. Сидела, смотрела на меня и плакала. Я смотрел в ответ. В груди было пусто, как в вымершей квартире.
— Что теперь? — спросила она.
— Ты уйдешь.
— Куда?
— Не знаю. К нему. В гостиницу. На вокзал. Мне всё равно. Квартира твоя, можешь оставаться. Я уйду.
— Дима…
— Всё.
Я встал, подошел к двери. Остановился. Она сидела, не оборачиваясь, плечи вздрагивали.
— Дневник я заберу. На память. Чтобы не забывать.
— Ты меня никогда не простишь?
Я открыл дверь.
— Нет.
Вышел в коридор. Куртка висела, кроссовки стояли. Я обулся, нажал ручку входной двери. В подъезде горела тусклая лампочка, лифт гудел где-то наверху. Я пошел вниз пешком, по ступенькам, считая этажи. Шесть, пять, четыре, три, два, один. Дверь подъезда захлопнулась за спиной.
---
Через месяц мы развелись. В загсе сидела женщина с накрашенными губами, читала бумаги, ставила печати. Алина принесла заявление, я подписал. Она сказала: «Я переведу тебе часть денег, маминых». Я сказал: «Переводи». Она перевела. Я взял, потому что мать копила для меня, а не для неё.
Потом я видел её фото в инстаграме. Они с ним, на фоне моря. Пальмы, белый песок, она в шляпе, он её обнимает. Подпись: «Наконец-то счастливы». Я пролистал дальше.
Дневник матери лежит в ящике стола. Иногда я достаю его, читаю последнюю страницу. Там, где она написала: «Прости, сынок, если сможешь». Я прощаю, мам. Ты хотела как лучше. Ты всегда хотела как лучше.
Вчера звонил Игорь. Сказал: «Слушай, я тут встретил одну девушку, она психолог, может, сходишь, поговоришь?» Я сказал: «Игорь, не надо». Он вздохнул: «Ну смотри». Положил трубку.
Я сижу на кухне, пью чай. За окном дождь. Мать говорила: «Сырость, кости ломит». Я допиваю чай, мою кружку, ставлю в сушку. Завтра на работу.