Баба Шура загремела своими ухватами рано утром. Анна проснулась, открыла глаза. На улице за окошком темень. И в избе темно. Только тусклый свет лампы пробивался из под занавески. Анна поднялась с кровати, пошла в горницу посмотреть, что там ходики на стене натикали. Хозяйка услышала ее шаги, выглянула из кухоньки.
- Разбудила я тебя милая, поспать не дала с дороги. Рано ведь, чего подскочила. Спала бы еще.
Но Анна к своему удивлению отметила про себя, что спала она всю ночь крепко, как легла с вечера, так и провалилась в сон. Хоть и рано, а она выспалась, чувствовала себя бодренько и даже настроение было гораздо лучше, чем вчера.
Бабр Шура накормила ее завтраком. Ей охота было поговорить с жиличкой, но Анна заторопилась в школу. Хотелось прийти пораньше. Предстояло объяснять, почему она приехала только в октябре, когда уже вовсю идут занятия.
Быстро собралась, портфель с документами и направлением в руки, тетради, учебники. Она и не думала, что придется работать в деревне. Мечтала о большом городе. Только вот на деле все оказалось иначе.
В городе ее никто не ждал. Общежитие после института дали только на лето, а в сентябре сказали чтоб освободила. Подруги разъехались кто куда, по распределениям, по мужьям, по родственникам. Денег не было. Родных не осталось. И она была должна ехать в эту глушь, в эту Ветлянку.
Анна думала о том, какой суровой оказалась жизнь.. Мать умерла в сорок седьмом, сердце не выдержало после эвакуации, после голода, после извещения, что отец пропал без вести. Анна хорошо помнила своего отца. Высокий, в военной форме, пахнущий табаком. Он ушел на фронт в сорок первом, когда ей было четырнадцать лет. А в сорок третьем пришло извещение, что пропал без вести. Пропал, это значило, что можно надеяться. Они с матерью надеялись до сорок пятого, до сорок шестого, до самой маминой смерти. А потом Анна перестала надеяться.
В институт поступила, училась на одни пятерки, жила стипендией и подработками, мыла полы в библиотеке, разгружала вагоны на станции, нянчилась с чужими детьми. Мечтала стать учительницей, уехать в большой город, в Москву или Ленинград, учить детей, жить красиво и правильно.
А получилось не так. Весь их выпуск направили в сельскую местность, где учителей катастрофически не хватало, а уж с высшим образованием так и вовсе были единицы.
Анна не роптала, комсомольская совесть не позволяла ей отлынивать от такого направления. Она готовилась к поездке в неизвестность, но то ли от нервов, то ли простудилась где-то, девушка заболела. Заболела сильно, почти месяц валялась в больнице. Ее буквально вырвали врачи из цепких рук костлявой с косой.
Из больницы выписали, но уезжать запретили. Нужно было еще долечиваться на дому. А дома у Анны уже не было. Лето закончилось. Общежитие в институте заняли новые студенты. Кате пошли навстречу. Можно сказать нелегально подселили в комнату к первокурсникам, с условием, что как только лечение закончится, Анна сразу освободит место. Как только лечение закончилось, Анна отправилась в неизвестную Ветлянку. Только на дворе уже стоял октябрь. Октябрь!
Анна шла и в душе ее было полное смятение. Как ее примут, что она скажет. Возможно на ее место уже взяли кого то другого.
Школа оказалась не такой уж и страшной, как Анна себе представляла. Школа в Ветлянке была старой, деревянной, с высокими потолками и скрипучими полами. Семь классов, одна учительская, печное отопление, гулкий коридор. Анна обратила внимание на то, что в школе было чисто. На улице грязь, а тут все полы выскоблены.
Директор, Егор Филиппович, встретил ее не ласково. Фронтовик, без левой руки, с усталыми глазами и седыми усами. Он долго рассматривал ее документы, потом поднял взгляд:
- В октябре приехали? Почему не в августе? Учебный год уже почти два месяца идет.
Анна покраснела, опустила глаза:
- Так получилось. Я не могла раньше.
- Что значит не могла? - Голос у директора был жесткий, - Распределение есть распределение. Вы педагог или кто?
- Я педагог, - Анна подняла голову. — И я готова работать. Дело в том, что я перед самым отъездом заболела. У меня все справки есть, что я не прогуливала. Я нагоню, Егор Филиппович. Обещаю.
Он смотрел на нее долго, изучающе. Потом вздохнул, махнул рукой.
- Ладно. Дети у нас хорошие. Учить их надо позарез. А учителей нет. Две старухи, один инвалид, да вы вот приехали. - Он помолчал. - Русский язык и литература. Пятый, шестой, седьмой й классы. Справитесь?
- Справлюсь.
- Ну, смотрите. Завтра к восьми. Не опаздывать.
Он вышел из учительской, оставив ее одну. Анна стояла посреди пустой комнаты, смотрела на старинные, может быть даже еще дореволюционные столы, потемневшие от времени и вдруг почувствовала, что вот оно то самое, ради чего она училась. Не город, не Москва, не красивая жизнь. А вот это, дети, школа, мел в коробочке на столе, вот ради чего стоило сюда ехать.
Учительский коллектив оказался маленьким и дружным. Две пожилые учительницы, Марья Васильевна, сухая, поджарая, с вечно поджатыми губами, и Елена Петровна, толстая, добрая, пахнущая чем-то домашним и Иван Николаевич, маленький, сухонький старичок. Они приняли Анну по доброму, без враждебности. Были еще две учительницы в начальных классах, но с ними Анна редко общалась.
- Городская, тонкая, как былинка, Как ты наших лбов учить будешь? Они же тебя с урока прогонят. - подшучивал Иван Николаевич.
- Не прогонят, - отвечала Анна. - Я упрямая.
И правда, не прогнали. Дети, одетые во что придется, многие в обносках, с глазами, полными любопытства и недоверия, сначала дичились, шушукались за спиной, но после первого же урока, где Анна рассказывала не по учебнику, а про войну, про маму, про то, как ждать и надеяться, притихли, а потом потянулись к молодой учительнице..
После уроков они бежали за ней до самой калитки бабы Шуры, кричали, размахивали руками, рассказывая сразу несколько деревенских историй. А она шла и улыбалась, и впервые за долгое время на душе было тепло.
Постепенно Анна обживалась у бабы Шуры и привыкала к школе. Общительная с людьми, она уже успела познакомиться со многими деревенскими жителями. Учителя в деревне были в почете. Даже те, у кого детей отродясь не было почитали их и здоровались, низко склоняя голову в поклоне. Анне было порой неудобно, когда седовласые старики при встрече с ней кланялись . Баба Шура научила ее, что в деревне принято здороваться со всеми, не важно знаешь ты человека или нет. Анна так и делала. Бабы шушукались, что девка хоть и городская, да не гордая. Здоровается, никем не брезгует. Может поэтому и хвост сплетен за ней не тянулся.
Только вот неприятность накатила с другой стороны.
Кузьма, колхозный бригадир, бабник, что ни одной юбки не пропустит, положил глаз на нее. Он увидел ее, когда Анна шла из школы, как всегда в сопровождении толпы детей, замер, как гончая, учуявшая дичь.
- Хороша, - сказал он сам себе, провожая взглядом тонкую фигурку в длинном пальто. - Городская. Чистенькая. К такой не сразу подъедешь.
Он уже забыл, сколько таких «хороших» перевидал за свою жизнь. И жена была хороша, когда брал. И соседка, с которой кувыркался в сене, пока муж на фронте был. И приезжая агрономша в сорок седьмом. Все были хороши, пока не надоедали.
Кузьма подождал пару дней, пригляделся, а потом подкараулил Анну у школы.
- Здорово, - сказал, выходя из-за угла. - Одна ходишь? Не боишься?
Анна отшатнулась, но взяла себя в руки.
- Здравствуйте. Нет, не боюсь.
- А зря. - Кузьма шагнул ближе, улыбнулся щербатым ртом. - Места тут глухие. Всякое бывает. А я, если что, защитить могу. Я здесь человек большой. Бригадир. Меня все уважают.
- Спасибо, - Анна попятилась. - Я как-нибудь сама.
- Ну, смотри. - Кузьма не отставал, шел рядом, дышал в ухо перегаром. Анна прибавила шагу, почти побежала. У калитки бабы Шуры обернулась. Кузьма стоял на дороге и смотрел ей вслед. Нехорошо смотрел. Как кот на мышь.
Дома баба Шура, узнав про встречу, всплеснула руками:
- Ох, лихо! Ты, дочка, с ним не связывайся. Кузьма, он злыдень. Кобель старый. К нему ни одна баба просто так не подходит, все с опаской. А ты молодая, красивая, одинокая. Он от тебя не отстанет.
- А что делать? - спросила Анна.
- А ничего. Терпеть. Или уезжать. Только куда ж ты уедешь? Сама говоришь отрабатывать надо.
- Надо, так просто документы не выдадут., Да и ехать мне некуда. — вздохнула Анна.
- Ну, вот. Терпи тогда. Парня бы тебе по делу-то завести надо. Кузьма не сунется тогда. Только парни-то сейчас на вес золота. Все заняты. Даже пьяницы пропащие и те все разобраны. Тут наши девки никого не отпустят. Да ты не бойся. Насильно-то он ничего не сделает, побоится себя ославить. Не поддавайся ему, А я с бабами поговорю, чтоб приглядывали. Может, уймется старый козел.