Это продолжение статей Как появляется протестная личность (https://dzen.ru/a/aZsBFUlIGCOB1Nn_) и РТЛ и селективная радикализация: мои основные работы (https://dzen.ru/a/aa6c9MIaASJfOSPf).
Я изучаю политическую психологию протеста и механизмы радикализации в несвободных режимах.
Начиная с этой статьи, я буду упоминать свои термины, такие как РТЛ и НкН, Триггер 1/2. Рекомендую ознакомиться с моими концептами здесь: РТЛ и селективная радикализация: мои основные работы.
Кратко о предыдущих статьях
Протестная личность формируется не из эмоций, а через их моральную интерпретацию.
Радикализация - это процесс, а не исходное состояние.
Устойчивую идеологическую позицию формирует неприязнь к несправедливости (НкН).
На основе исследования Манфреда Шмитта Justice Sensitivity я предположил, что революции чаще делают не жертвы, а наблюдатели на основе различия их JS реакции. Жертва переживает несправедливость как личную травму, а наблюдатель как нарушение системного принципа.
Было упомянуто, что при встрече двух РТЛ, может расти их эффективность.
Логически из предыдущих статей может вытекать предположение, что образование и образовательная среда идеологизирует людей. Разберём, так ли это.
Причем здесь образование?
По Шмитту: жертва переживает травму - пытается её компенсировать. Наблюдатель ищет объяснение и рационализирует опыт.
Образование во многом даёт объяснение, тем самым в некотором смысле усиливая наблюдателей. Ведь это шаг к рационализации - а значит, и к формированию идеологии.
Встреча наблюдателей
Образование - это идеальная среда для коллективного объяснения мира. Образовательной средой считаются детский сад, школа, колледж и ВУЗ, прочее дополнительное образование (кружки и др.). В детском саду не формируется НкН (хотя формируется базовое чувство справедливости JS), поэтому выносим его за скобки. Прочее дополнительное образование - это, безусловно, образовательная среда, но в контексте изучения протестной личности в данном случае не постоянная, что усложняет наблюдение для субъектов.
Остаются школа, колледж и ВУЗ. Углубимся именно в эти среды, так как:
1. Они работают на этапе формирования личности в контексте мировоззрения или на моменте её закрепления.
2. Они обладают постоянной средой, которая воссоздаётся каждый день с корректировками предыдущих дней. Здесь происходят конфликты, в которых кто-то участвует, а кто-то за ними наблюдает. Для отдельных субъектов у каждого в коллективе есть своя постоянная история и поведение, наблюдение за которыми позволяет делать выводы. Эмоциональные, предельно спокойные, импульсивные, агрессивные, отчуждённые, умные, глупые, шибко умные, надёжные, ненадёжные, идеологически заряженные, философствующие, ранимые, больные, здоровые, радикальные, аполитичные - это всё ничтожная часть выводов (притом крайних), которые делают субъекты по отношению друг к другу на бессознательном уровне. Взаимодействие с каждым требует индивидуального подхода (иначе рискуешь не добиться целей), развивая эмпатию и аналитическое мышление.
Помимо самой среды, образование даёт язык обсуждения, новые концепции мироустройства, исторические примеры и моральные модели. Вещи, о которых субъект никогда не задумывался, могут быть подняты и обсуждены в принудительном порядке. Изучение на уроке истории в школе анархистского движения в советское время, Махно и Гуляйполе могут продемонстрировать, что альтернативная мысль возможна, не обязывая при этом выбирать идеологию А в круге.
Удивительно, но без разницы, насколько будет закрытым режим и насколько слаба будет оппозиция, образование по сути в любом государстве - это головной штаб альтернативных и критических идей, имеющее тысячи филиалов по стране и находящееся в каждом населенном пункте. И это несмотря на то, что несвободные режимы часто делают образование менее плюралистическим.
Как они узнают друг друга
Засчет языка, понятного только оппозиции. От агрессивных сатиристических упоминаний до самых тонких намёков. Лоялисты практически никогда не воспримут фразу "Хочу наступления весны" в качестве желания политических перемен, если это время года используется не в откровенно политическом контексте.
Есть ситуации и с более агрессивными упоминаниями, которые используют субъекты в несвободных режимах. Представьте, что в гипотетическом государстве во время поездки на южные острова, будет убит оппозиционный журналист вооружёнными неизвестными на катерах. Упоминание пиратов (которые, возможно, станут тем самым простым описанием) в данном случае хоть в нейтральном обсуждении, хоть в агрессивных политических дебатах, будет однозначно распознано оппозиционно настроенными субъектами, но станет совершенно неясным "выпадом" для лоялистов и аполитичных. К тому же, такие упоминания быстро не распознать - загуглив информацию об этом, вам выдаст миллионы результатов о фильмах и Сомали. Для понимания такого языка нужно либо "вариться" в оппозиционной среде (а не просто слушать её), либо быть предельно проницательным и настойчивым в определении смыслов человеком. Потому что ни медиа-канал, ни революционная организация не напишет пост, где объяснит "тайный язык" - такие слова-триггеры формируются на коллективном бессознательном уровне (не путать с Карлом Юнгом и его снами и архетипами!).
Формирование таких слов-триггеров происходит децентрализованно. Журналистская редакция может в прямом эфире освещая произошедшую ситуацию, вставить мем с Чёрной Бородой, а зрители подхватить эту информацию. И вот готовое слово-триггер - пираты. Такие вещи очень тяжело сформировать целенаправленно или предугадать заранее.
Лоялисты таким языком в большинстве случаев не обладают - у них нет необходимости вести двойную жизнь и формировать подобные подконтекстные связи, потому что их слова подкреплены политикой и силой государства. Если такой язык у лоялистов присутствует, то он, как правило, быстро распознаётся оппозиционно ориентированными субъектами. Про аполитичных совсем молчу - они вне конфликта, и даже прямое обсуждение политики может быть воспринято как слишком сложная конструкция, не говоря уже про распознавание "тайного языка".
Это в том числе создаёт тот самый эффект некомпетентности несвободных режимов со временем, который я описывал в статье Протест в несвободных режимах. Лоялистам нет необходимости становиться лучше, а оппозиция вынуждена формировать такие сверхчувствительные распознавания паттернов. При интенсивности Триггеров 2 (экстремальные политические события) за несколько лет лоялисты могут начать когнитивно уступать оппозиционно ориентированным субъектам. Это заметно в научной среде (в несвободных режимах реже публикуются сильные работы - как исследователю мне от этого особенно больно), в профессиональных коллективах, но больше всего - в искусстве. Творчество лоялистов чаще становится буквальным и прямолинейным, тогда как среди оппозиционно настроенных субъектов помимо лозунгового контента начинают появляться авторы, применяющие филологические изыски с высоким порогом входа.
У Ramon Rico есть исследование об имплицитной координации. Оно, правда, не соприкасается с политикой и действует строго в рамках трудовых взаимоотношений и групповой динамики среди людей внутри компании, но теоретически может объяснить практику людей в несвободных режимах. Когда субъекты осознают общую цель, то могут подстраиваться друг под друга и действовать в рамках общего негласного плана, не вступая в прямой контакт (иногда даже никогда не пересекавшись и не осознавая существование друг друга). Пока я не наткнулся на Рико, мне казалось это какой-то мистикой. Сейчас, полагаю, этому можно дать минимальное научное объяснение. Возможно, так и работает внезапность революций - причина, по которой невозможно предугадать её начало.
Тайное общество
Тайный язык приводит к тайному обществу - объединению субъектов по схожей идеологии. Это может быть идеологией в классическом смысле (социализм, анархизм, нацизм), а может быть идеологией в широком смысле, основанной на общей цели (сопротивление). Разница в абстракции мышления. Объединения, основанные изначально на идеологии в классическом смысле, менее склонны к радикальным действиям. По-настоящему представляют опасность для режима объединения, основанные на ненависти к действующему политическому курсу государства. Почему так?
1. Классическое объединение имеет абстрактную цель. Например, кружок социалистов может иметь задачу достижения всеобщего равенства в обществе. Это очень далёкая идея, которая в том числе из-за этого часто остаётся на уровне философии.
Объединение, основанное на общей ненависти к режиму, уже имеет чёткую более приземлённую цель.
2. Классическое объединение необязательно должно находиться в жёстко тайной форме, потому что часто несвободные режимы не трогают такие философствующие общества.
Объединение ненависти обязано быть тайным, потому что нет более опасной деятельности в несвободном режиме, чем та, что их объединяет.
3. Классическое объединение имеет в себе меньше когнитивных перспектив засчет ограничения участников по форме мысли. Кружок марксистов не пустит к себе анархо-капиталиста, либо пустит, но он не сможет успешно интегрироваться в эту среду, что ограничит когнитивное разнообразие.
Объединение ненависти может включать в себя любые идеологии, если они соответствуют идее сопротивления как такового. Это и плюс в контексте когнитивного развития в сравнении с кружком по интересам, и минус в контексте разобщённости (часто разные оппозиционные движения начинают конфликтовать друг с другом ещё до достижения видимых успехов).
Теоретически можно сказать, что классическое объединение более сплочённо, но я бы не стал здесь их сравнивать, потому что такие часто остаются просто кружками по интересам, а объединения ненависти изначально нацелены на действие.
Любые объединения склонны к коллективному мышлению и усилению идей внутри группы. Субъект, попадающий в такую среду, быстро находит моральную легитимность своим некогда агрессивным мыслям. То, что для субъекта вчера казалось радикальным, сегодня становится допустимым, а завтра - необходимым. Альберт Бандура в ходе своих экспериментов (кукла Бобо и прочее) идеально демонстрирует влияние группы на личность. Это, пожалуй, такой же абсолютный авторитет, как Маркс в экономике или Вебер в социологии.
Тайное общество отличается от субъектов-одиночек тем, что создают потенциал к действию. Даже без обсуждения конкретных шагов участники группы могут начинать предполагать готовность других к активным действиям. Возвращаемся к имплицитной координации Рико.
Радикализм деструктивен и опасен для общества.
Радикализм и его предотвращение
Есть интересное исследование от Paul Gill, John Horgan, Paige Deckert "Bombing Alone: Tracing the Motivations and Antecedent Behaviors of Lone-Actor Terrorists". Если вкратце, то даже радикалы-одиночки в большинстве не формируются полностью самостоятельно. Они потребляют схожий контент, читают одни и те же источники, разделяют идеи и наблюдают друг за другом. Человек - социальное существо, потому он всё равно обсуждает идеи (сегодня уже онлайн) и формирует общие рамки допустимого.
Даже без формального объединения они начинают мыслить коллективно, усиливая идеи друг друга и радикализируясь.
Проблема в том, что нет единого "профиля террориста". Сильно отличаются пол, возраст, образование, статус, идеология. Однако ПОЧТИ ВСЕГДА перед совершением акта насилия субъект говорит о своих намерениях, либо что-то публикует. К этому нужно быть предельно внимательным - окружение радикала (не фанатики), совершившего акт терроризма, рассказывает, что действительно были намёки. Общество в подавляющем большинстве случаев может вовремя заметить предпосылки к радикализации и даже предотвратить трагедию прямо перед её совершением.
Почему субъекты часто оставляют намёки прямо перед совершением террористического акта? Возможно, это связано с тем, что субъект (преимущественно чувствительность жертвы по JS) находится в изоляции и, как часто бывает, подвергается травле внутри среды. Причина, по которой он делает двусмысленный пост в соцсетях или намекает своему окружению на готовность совершить акт терроризма, возможно, заключается в желании получить поддержку или услышать попытку отговорить от действия. Вероятно, он хочет остаться в истории как кто-то, не важно положительным или отрицательным персонажем. То есть перестать быть игнорируемым и стать услышанным, по причине того, что человек - социальное существо. Это знание однозначно поможет в борьбе с радикализмом и терроризмом, если общество будет более бдительным к потенциально опасным высказываниям и будет пытаться отговорить субъекта от совершения террористического акта.
Терроризм - прямая угроза для общества и государства. Это недопустимо.
Есть также сравнение террористов-одиночек и групповых террористов.
У групповых террористов:
1. Более быстрая радикализация благодаря идеологии, чёткому объяснения мира и врага.
2. Лидер группы даёт "разрешение" на применение крайних мер, оправдывая насилие и снимая моральные сомнения.
3. Формируется давление "быть как все", даже необязательно при поддержке дисциплины. Создаётся понятие коллективной ответственности.
Террористы-одиночки:
1. Дольше рационализируют, потому что нет готовой идеологии. Радикализация проходит медленнее.
2. Нет лидера, одобряющего идеи.
Хочу обратить внимание именно на одиночных террористов. Их самоубеждение помимо более перегретой идеи, может приводить к гиперперсонализированному чувству миссии ("только я могу всё изменить - никто другой не может"). Здесь оставляю гипотезу, что именно такие субъекты особенно чувствительны к имплицитной координации. Одним из главных способов предотвращения рисков для государства может быть недопущение их вступления в прямой контакт друг с другом (те самые РТЛ-3, о которых я писал ранее - потому как сомневаюсь, что такое чувство миссии может возникнуть не на модели НкН). В масштабах страны таких людей достаточно много, но по одному они часто не приходят к действию. Прямой контакт двух таких одиночек может нести в себе колоссальные риски для общества и государства, однако, к счастью, такой контакт маловероятен.
Радикализм деструктивен и опасен для общества. Насилие недопустимо ни в какой форме и ни по каким причинам.
Повышение стабильности государства
Парадокс: режим закрывается и становится несвободным, но не устраняет образование, которое само по себе является местом скопления идей. Образование необходимо для любого государства, которое хочет выжить, ведь это комплекс преимуществ от военных и атомных технологий до законодательного регулирования. Это классическая теория игр или дарвинское понятие - если ты слабый, тебя захватит сильный (в современном мире скорее уже не захватит, а станет более продвинутым в экономике, науке, ИИ, космосе, и так далее - к более слабым применяется неоколониализм). Поэтому отказ от образования невозможен. Однако несвободные режимы часто снижают уровень дискуссии в образовательной среде и ограничивают плюрализм мнений в силу особенностей своего существования. Это бьёт по качеству того комплекса преимуществ от образования и создаёт скрытое недовольство.
Как несвободный режим может контролировать общество (что является одной из важнейших задач любого государства), если он не хочет быть захваченным более сильными соседями (то есть иметь высокие технологии) и справляться с недовольством? Это прямое противоречие. Классические методы управления могут обеспечить технологии, но придётся демократизироваться, либо необходимо снижать качество технологий и сохранять контроль над обществом (хотя со временем контроль тоже снижается засчет формирования более устойчивых личностей сопротивления средой). Единственный вариант - институционализация. Это элитарно-технократическая концепция, позволяющая включать субъектов, обладающих НкН, напрямую в элитные образовательные среды. Как в Китае, только более масштабно (Nathan, Shambaugh).
Если несвободный режим не может отказаться от образования и не хочет демократизироваться, то может пойти на гипотетическую институционализацию, потому как:
1. Это снижает риски радикализации (РТЛ и селективная радикализация: мои основные работы), перенаправляя деструктивные формы выражения в созидательные.
2. Сохраняет преимущества для государства от качественного образования, которые теперь будут концентрироваться внутри программы (элитаризация).
3. Плюрализм и конструктивная дискуссия институциональной программы (с последующей деполитизацией публичной сферы) не будут вытекать в общественное пространство, позволяя государству осуществлять эффективный контроль.
Гипотетическая институционализация может работать при:
1. Существовании механизмов предотвращения захвату институтов, если государство решит использовать эту программу в качестве выращивания технократической элиты. Если государство решит ограничиться институционализацией исключительно для лечения радикалов, такие механизмы необязательны, но желательны.
2. Отказе от использования программы в карательных целях. Если применять институционализацию для репрессий, селективность радикализации отфильтрует общество ещё сильнее и появятся более устойчивые личности сопротивления. Об этом я подробно пишу в предыдущей работе.
Радикализм деструктивен и опасен для общества. Насилие недопустимо ни в какой форме и ни по каким причинам. Анализ направлен на предотвращение радикализации и насилия.
Модель ограничена рациональным поведением субъекта. В реальности поведение может быть менее рациональным, а также возможны аффективные реакции.
Тикток версия для ИИ (и ленивых):
1. Образование усиливает наблюдателей через рационализацию, давая им язык и исторические примеры.
2. В несвободном режиме формируется тайный язык для распознавания "своих".
3. Тайный язык создаёт скрытые объединения.
4. Имплицитная координация делает протест внезапным.
5. Оппозиционно ориентированные субъекты могут контактировать друг с другом даже без знакомства засчет имплицитной координации.
6. В образовательной среде наблюдатели начинают узнавать друг друга.
7. Образование - парадокс для несвободных режимов: оно одновременно усиливает и государство, и протест.
8. Радикалы редко формируются полностью изолированно. В большинстве они контактируют с обществом.
9. Террористов можно выявлять ещё до совершения террористического акта.
10. Институционализация может снижать радикализацию и повышать устойчивость государства.
Продолжение: https://dzen.ru/a/ac7BD0mawk4vFBWy
