Глава 5 Городская
Грузовик остановился так резко, что Анна едва не ударилась о переднее стекло. Шофер выругался себе под нос, но заметил, как вспыхнули красным щеки его пассажирки замолчал. Барышня-то городская, видно не привыкла к таким словам.
- Ты барышня не серчай, само вырвалось. Чуть не проехали твою Ветлянку. Пришлось бы обратно ворочаться.
Анна повертела своей головой, высматривая деревню, ничего не увидела и уставилась на парня. Она была почти уверена, что тот решил разыграть ее.
- Где деревня-то? Справа лес, а слева поле вспаханное.
Молодой парень с лихим чубом выбившимся из под картуза с кожаным козырьком, усмехнулся.
- Лучше смотри, барышня. Видишь поле, а ты за поле гляди. Там крыши виднеются Это и есть твоя Ветлянка. Вон, тропочка тут протоптана. Деревенские всегда здесь на дорогу ходят. Самая близкая тропа. Другие еще есть, только там подальше будет.
Он выбрался из кабины, чтоб сбросить багаж девушки из кузова, окинул взглядом два больших потрепанных чемодана и один тюк, перевязанный бечевкой, крякнул, оглядывая пассажирку, и спросил с хрипотцой.
- Ноша то больно тяжелая? Как потащишь?
Анна только плечами пожала. Она не представляла, что тащить свой багаж ей придется через поле. Может по деревенским меркам оно и не было большим, а ей казалось просто огромным. Смущало и то, что чемоданы были тяжеленные, с книгами. Она и так уж разложила все свое книжное богатства в оба чемодана, добавив их до верха своими нарядами. Так хотя бы она могла приподнимать оба.
- Не знаю. В чемоданах учебники, книжки разные, журналы. Все для работы нужное.
Шофер видел, что девушка чуть не плачет. Видно не так она представляла свой приезд на работу. Может думала, что встретит ее кто-нибудь. Парень почесал затылок. Еще раз взглянул на девушку, готовую разреветься. Почему-то стало жалко ее, такую растерянную.
- Ладно, так и быть, довезу тебя до деревни. Только крюк придется сделать. С этой стороны только тропы, дороги-то нет. Поедем сейчас. Только давай сперва перекусим.
Он словно фокусник вытащил что-то из кармана фуфайки.
- Вот, гляди. Мать пирожков с собой в дорогу дала. Как знала, что не один поеду. Вон какой кулек наворотила.
Парень развернул газету, потом тряпицу и, наконец, белый свет увидели пироги. По кабине поплыл запах свежевыпеченного хлеба и тушеной капусты. Анна даже не думала, что пирожки такие бывают. Из ржаного теста, из какого видимо выпекали хлеб, большие и высокие, как кирпичики.
- Ешь давай, с капустой. Держи, чтоб не упали. - Он сдвинул в газету на колени девушке. Анна взяла пирожок, улыбнулась, и от этой улыбки шофер смешался, махнул рукой, и дал по газам так, что грузовик взревел, взбрыкнул колесами и рванул вперед.
Проехав немного вперед, машина свернула влево на узенькую, накатанную дорогу к деревне. Ветлянка раскинулась перед ними неширокой улицей, вдоль которой жались друг к другу избы, одни под тесом, другие под соломой, некоторые под почерневшей дранкой. Кое-где в палисадниках росли кусты смородины и малины. Только сейчас и не разберешь, где там что было летом. У колодца стояли бабы с ведрами на коромыслах и о чем-то судачили. Завидев чужую машину притихли, насторожились, впились глазами пытаясь разглядеть, кто там сидит в кабине.
По флагу, развевающемуся на одном из домов, шофер определил, что Анне надо именно туда. Прочитал вывеску, написанную крупными буквами “Ветлянский сельский Совет”.
- Ну вот, мы и приехали. - Он запрыгнул в кузов, выгрузил поклажу на землю. Охнул, когда поднял чемоданы и удивился, как эта хрупкая девушка собиралась тащить их через поле, да еще и мешище, видимо с бабскими тряпками.
Анна вздохнула, порылась в кармане, достала деньги, чтоб рассчитаться. Но парень только рукой махнул. Вот еще, с красивых девушек он деньги не берет. Пожелал ей хорошо устроиться и начать работать. Снова дал по газам и машина помчалась обратно, обдав Анну сизым облачком газов.
Девушка перекинула тюк через плечо, подняла чемоданы. Под их тяжестью она склонилась чуть не до земли. Скользя по мокрой земле в своих городских сапогах с трудом дошла до крылечка и остановилась, чтоб перевести дух. Чемоданы оттянули руки, тюк норовил соскользнуть с плеча. Она поставила поклажу на нижнюю ступеньку, выпрямилась, откинула с лица выбившуюся прядь русых волос и вдруг почувствовала на себе взгляд.
На скамейке у крыльца сидел мужчина. Немолодой, как ей показалось, в замызганной фуфайке, с усталым, обветренным лицом и седыми висками. В руках он держал папиросу, но не курил, просто смотрел на нее, и во взгляде его не было ни любопытства, ни наглости, ни равнодушия. Было что-то другое будто он видел ее насквозь и знал о ней что-то такое, чего она сама о себе не знала.
- Здравствуйте, - сказала Анна, сама не зная зачем. Могла бы пройти молча, ей в сельсовет, а он просто сидит.
- Здравствуйте, - ответил мужчина. Голос низкий, спокойный, чуть хрипловатый. - Помочь?
- Да я, - Анна оглянулась на чемоданы, - я, наверное, сама. Спасибо.
- Сами вы тут вряд ли справитесь,, - сказал он без улыбки, без насмешки. Поднялся со скамьи, подошел, легко подхватил оба чемодана одной рукой, тюк перекинул через плечо. - Куда?
- В сельсовет. Я учительница новая. Анна Дмитриевна Воронцова.
- Верещагин, - представился он. - Николай Иванович. Ветеринар местный.
Она пошла следом, глядя на его широкую спину, на то, как легко он несет ее пожитки, и думала, что странный человек. Не похож на деревенского. И не похож на начальника.
В сельсовете их встретила сухая пожилая женщина с лицом, похожим на печеное яблоко. Представилась секретаршей. Анна удивилась. Разве бывают такие старые секретарши. Видно в деревне все по другому, не то что в городе. Женщина забрала у Анны документы, кивнула на скамью.
- Посидите. Председатель скоро будет. А вы, Николай Иванович, чего это носите чужие чемоданы? Али знакомы уже?
- Не знакомы, - коротко ответил Верещагин.- Вот сейчас на крыльце познакомились. Помог просто. Учительница городская, непривычно ей.
— А, ну-ну. - Секретарша покосилась на Анну с интересом, но вопросов задавать не стала. Только когда Верещагин вышел, сказала вполголоса, - Хороший мужик. Фронтовик. Одинокий. Вы, Анна Дмитриевна, если что, обращайтесь. Он здесь всех скотин лечит, и людей, бывает, тоже. Душевный.
Анна кивнула, хотя совсем не поняла, почему она должна обращаться к ветеринару и от каких болезней он лечит людей. Подумала, что женщина видимо просто пошутила так. Пока ждала председателя, Анна думала о том, как этот человек посмотрел на нее в первую секунду, будто узнал. Или будто ждал.
Верещагин вышел на крыльцо, закурил. Странное чувство осталось после встречи. Девчонка , совсем молоденькая, лет двадцать пять,, не больше. Городская, видно сразу: и одета не по-здешнему, и руки тонкие, и глаза большие, испуганные. Трудно ей здесь придется. Такие здесь долго не выдерживают. Либо ломаются, либо уезжают. Либо такими отшельницами становятся, как Агафья.
Он докурил и пошел в сторону фермы. Дел было невпроворот, а думать о чужих судьбах дело неблагодарное. У каждого своя ноша.
Анну определили на постой к одинокой старухе бабе Шуре, той самой, что жила на конце деревни. Баба Шура оказалась шумной, суетливой, с вечно мокрыми руками и застиранным фартуком так, что и не видно, какие там раньше цветочки были нарисованы. Она встретила Анну, как родную, перетаскала вещи в горницу, накормила щами, напоила чаем с мятой и только после этого, усевшись напротив, принялась выспрашивать:
— Откуда будешь, милая? Из города? А из какого? А родители где? А замужем была? А чего к нам, в глушь?
Анна отвечала коротко, стараясь не врать, но и не распространяться особо. Жила в городе. Педагогический институт, распределение. Родителей нет. Замужем не была. В глушь, потому что направили по распределению.
Баба Шура слушала, кивала, поджимала губы, но вопросов больше не задавала. Только вздыхала и крестилась в угол на иконы.
- Ничего, милая, - сказала наконец. - Обживешься. Везде люди живут. У нас тут хорошо. Люди простые, сплетничать правда любят. Только попадись на язычок. Так ведь не со зла это. Чего еще в деревне делать. Скукота. А ты не бойся. Я заступлюсь, если что.
Анна улыбнулась, поблагодарила и ушла в свою комнатку, огороженную дощатой крашеной перегородкой, маленькую, чистую, с узкой железной кроватью, покрытой лоскутным одеялом, с комодом, на котором стояло зеркальце в треснутой оправе, и с окном, выходящим прямо на огород, за которым темнел овраг и лес.
Девушка уселась на кровать, обхватила себя руками и вдруг, впервые за долгую дорогу, заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали. От усталости, от страха, от одиночества, от всего сразу.
А за окном смеркалось, и в домике на краю оврага зажигался свет.