Его зовут...
Утром Даша сказала маме, что хочет остаться ещё на день.
— Зачем? — спросила мама, не отрываясь от телефона.
— Хочу дочитать одну книгу.
Мама посмотрела на неё поверх экрана.
— Какую книгу?
— Нашла в доме. Старая, интересная.
Пауза. Мама умела чувствовать, когда Даша говорила неточно. Не врала, но и не всё.
— Завтра уезжаем, — сказала мама наконец. — Сегодня последний день.
Даша кивнула и вышла.
***
Она пошла к бабе Зине сразу после завтрака.
На этот раз та открыла не сразу. Даша слышала, как внутри скрипнули половицы, потом тишина, потом снова скрип, ближе. Как будто подошла к двери, остановилась, постояла.
Потом открыла.
— Пришла, — сказала баба Зина. Не вопрос, просто факт.
— Пришла.
На столе стояли две чашки. Уже две. Баба Зина ждала.
Они сели. Чай был крепкий, тёмный, с каким-то привкусом смородинового листа.
— Я нашла дневник, — сказала Даша.
Тишина. Правая рука бабы Зины лежала на столе, пальцы чуть сжались.
— Под половицей в той комнате. Дневник Агафьи Лукьяновой.
Баба Зина смотрела на свою чашку.
— Я читала его весь, — продолжала Даша. — Там написано про вашего деда. Митрофана Евграфовича.
Долгая пауза.
— Я знаю, — сказала наконец баба Зина.
Даша не ожидала этого. Приготовилась к отрицанию, к вопросу «что написано», к растерянности. Но не к этому.
— Знаете?
— Знаю. — Баба Зина взяла чашку, согрела об неё ладони. — Я читала этот дневник. Давно. Мне было восемнадцать.
***
История вышла из неё медленно, как вода сквозь плотину. Не потоком, по капле.
В шестьдесят шестом, через три года после смерти Агафьи, баба Зина, тогда ещё просто Зина, разбирала вещи в соседском доме. Дом продавали, она помогала наследникам. Нашла тетрадь случайно, как Даша, но за другой половицей. Прочитала.
— Я не знала, что делать, — говорила она тихо, не поднимая глаз. — Дед был жив. Ему было пятьдесят восемь. Я у него жила, больше никого не было. Мать умерла в пятьдесят восьмом, отец раньше.
Она помолчала.
— Я вырвала последнюю страницу. Где имя написала Агафья.
— Агафья написала.
— Да. Агафья. Я вырвала. Думала, остальное без этого ничего не стоит. Просто слова.
— Но вы не уничтожили всё.
Баба Зина покачала головой.
— Не смогла. Агафья мёртвая была. Я её помнила. Тихая такая женщина, никому плохого. Умерла в октябре шестьдесят второго. Говорили, сердце. Ей было тридцать пять лет.
Тридцать пять. Даша смотрела на свои руки.
— Ваш дед?
Долгое молчание.
— Я не знаю, — сказала баба Зина. И потом, тише: — Я не хотела знать.
***
Дед Митрофан умер в восемьдесят первом. Восемьдесят первый год, семьдесят четыре года от роду, сам, во сне, тихо. Никто ничего не подозревал, не расследовал, не искал.
Фёдор Кузьмич никогда не нашёлся.
— А шли к нашему дому кто-то ночью, — сказала Даша. — Я слышала. Два раза.
Баба Зина опустила голову.
— Это я.
— Вы?
— Я узнала, что дом продали. Осенью ещё узнала. Хотела зайти, найти тетрадь, пока никого не было. Замок сломала. Не нашла. Думала, нет её уже, пропала за столько лет. А потом ваша бабушка приехала, потом вы.
Она наконец подняла глаза.
— Я старая. Мне семьдесят восемь. Мне недолго осталось. Я всю жизнь с этим живу, понимаешь? Всю жизнь. Я не знаю точно, что сделал дед. Но я знаю, что Агафья не выдумала. Она не такая была.
Даша молчала.
— Ты что теперь сделаешь с тетрадью? — спросила баба Зина.
***
Вот это был настоящий вопрос.
Даша шла обратно через дорогу, жала ногами горячую пыль, думала.
Митрофан Евграфович Зябликов умер сорок пять лет назад. Фёдор Кузьмич, если Агафья не ошиблась, убит в шестьдесят втором. Никаких других свидетелей. Агафья умерла через три месяца после своей последней записи. Тридцать пять лет. Сердце.
Или не сердце.
Это не докажешь. Никогда уже не докажешь. Нет тела Фёдора, нет живых свидетелей, нет улик. Есть только тетрадь с дневником женщины, которой давно нет.
Даша вошла в дом, прошла в комнату, села на пол у стены.
Тёмное пятно у печи.
Она смотрела на него долго.
Потом встала, подошла ближе, присела. Потрогала пол рядом. Половицы здесь были плотнее, без щелей. Но одна, самая крайняя у печи, чуть качалась под рукой.
Даша поддела её ногтями.
Доска поднялась легко, как будто её поднимали раньше.
Под ней было темно. Пахло землёй и сыростью. Даша сунула руку, нащупала холодное, твёрдое, длинное.
Вытащила.
Нож. Старый, с деревянной рукояткой, металл тёмный от времени. Лезвие длинное, сантиметров тридцать.
Даша держала его двумя руками и не двигалась.
«Он стоял над ним и держал в руке что-то тёмное, длинное».
***
Мама вошла в комнату через минуту и замерла в дверях.
— Даша. Что это.
Даша подняла голову.
— Мам. Нам нужно поговорить.
Мама смотрела на нож, на тёмное пятно у печи, на дочь. Лицо у неё было такое, какого Даша почти никогда не видела: без телефона, без спешки, полностью здесь.
— Даша, — сказала она тихо. — Откуда это.
— Под половицей. Тут ещё кое-что было. — Даша встала. — Я всё расскажу. Только сядь.
Мама села прямо на пол, рядом с дочерью.
И Даша начала рассказывать.
***
Полиция приехала на следующий день. Не потому что поверили сразу: участковый из районного центра смотрел на нож, на тетрадь, на двенадцатилетнюю девочку и на её маму и, кажется, думал о чём-то другом. Но нож забрал. Тетрадь сфотографировал. Записал показания.
Баба Зина пришла сама, без звонка, когда полицейская машина ещё стояла у дома. Вошла во двор, остановилась. Участковый оглянулся.
— Мне есть что рассказать, — сказала она. — Я давно должна была.
Голос у неё не дрожал. Правая рука тоже, впервые за всё время, что Даша её видела.
***
Чем кончится история Фёдора Кузьмича, Даша не знала. Может, найдут что-то под землёй на его бывшем огороде, может, нет. Может, экспертиза скажет что-то про нож, может, нет. Шестьдесят четыре года это долго.
Но вот что она знала точно.
Агафья Лукьянова писала: «Пишу, потому что если не напишу, сойду с ума». Писала одна, в пустом доме, когда никто не слушал и никто не верил. Спрятала под пол. Умерла в тридцать пять.
И всё равно дождалась.
Даша сидела на крыльце и смотрела, как участковая машина разворачивается на узкой деревенской дороге, как поднимается пыль, как оседает на лопухи у забора. Мама стояла рядом, положила руку на Дашино плечо. Телефон лежал в кармане, и мама его не вынимала.
Со стороны дома с синими ставнями доносился звук закрытой двери.
Кузнечики стрекотали.
Петух орал где-то далеко, на краю деревни.
Деревня жила. Как всегда жила, всё зная и ничего не говоря. Только на этот раз что-то сдвинулось. Маленький сдвиг, почти незаметный, как половица под ногой.
Но Даша его почувствовала.
***
Мама сказала, что они уедут завтра. Потом передумала и сказала: послезавтра. Нужно было дождаться, когда приедет следователь из города.
Вечером они сидели на кухне вдвоём, ели картошку с огурцами, и мама спросила:
— Ты не боялась?
Даша подумала.
— Немного. Ночью, когда слышала шаги.
— А я бы боялась.
— Ты бы тоже не испугалась, — сказала Даша. — Если бы прочитала.
Мама посмотрела на неё, помолчала.
— Наверное. — И потом, тише: — Она молодец была. Агафья эта.
Даша кивнула.
За окном темнело. Кузнечики замолкали один за другим.
Впервые за три ночи Даша уснула быстро и без снов.
***
Как вам рассказ, понравился?