Часть первая. Покойник не ждёт
Коллежский секретарь Ефим Андреевич Горшков приехал в Малые Мытищи за три дня до того, как там нашли тело.
Ехал по делу казённому и скучному: проверить раскладку земских сборов за прошлый год. Дело на неделю, не больше. Номер в постоялом дворе купца Рябинина, стол приличный, клопов почти нет. Горшков прослужил в судебной палате восемь лет и умел ценить малое.
Тело нашли на третий день его приезда. Утром, в субботу, в пруду за мельницей Сафонова.
Горшков узнал об этом от хозяйки постоялого двора, Акулины Игнатьевны, женщины с чугунными руками и голосом, привыкшим перекрывать базарный шум.
– Утопленник у Сафонова, – сообщила она, ставя перед ним горшок со щами. – Говорят, купец Стрельников.
Горшков поднял взгляд.
– Сам?
– Дак откуда ж знать. – Акулина Игнатьевна вытерла руки о передник. – Урядник поехал, исправник с утра пьян. Вот и весь сказ.
Горшков подумал. Щи были с кислой капустой, горячие. Есть хотелось. Но имя «Стрельников» он уже слышал здесь дважды: один раз от земского старосты, другой раз от местного нотариуса Берегового, и оба раза в разговоре, который при его появлении замолкал.
Он доел щи. Попросил хлеба. И только потом взял шинель.
***
Пруд за мельницей был невелик, но тёмный, как мысли нехорошего человека. Урядник Прохор Кузьмич Телятников стоял на берегу и смотрел на вытащенное из воды тело с видом человека, которому поручили сделать что-то сложное, а объяснили плохо.
Рядом топтались двое мужиков с баграми и мальчишка лет двенадцати, которого никто не прогнал, потому что некому было.
Горшков подошёл, назвался.
Телятников посмотрел на него с недоверием, потом с облегчением.
– Из палаты? – спросил он. – Вот и хорошо. А то я тут один, а исправник...
– Знаю, – сказал Горшков. – Я могу посмотреть?
Купец Стрельников был немолод, плотен, одет хорошо: суконный сюртук, сапоги с медными пряжками. Лицо у него было то особое выражение, которое Горшков за годы службы видел много раз, и никогда не привыкал: не испуг, не покой, а что-то промежуточное. Будто человека застали врасплох в самый неподходящий момент.
Горшков присел на корточки.
На правом виске был след. Небольшой, но ясный. Не от камня и не от дерева.
– Прохор Кузьмич, – сказал он, не поднимая головы. – Это не утопленник.
Телятников кашлянул.
– Ну... мало ли...
– Его убили раньше. До воды.
Мальчишка за спиной перестал шевелиться. Один из мужиков с баграми тихо сказал что-то другому. Ветер прогнал по воде рябь, и пруд на секунду стал похож на рябчиковый атлас.
Телятников долго молчал.
– Это плохо, – наконец произнёс он.
– Да, – согласился Горшков.
***
Плохо было по нескольким причинам.
Первая: Стрельников Григорий Лукич был человеком состоятельным и здешним, родился в Малых Мытищах, выстроил лабаз, женился, нажил детей и репутацию. Таких людей не убивают без причины, а значит, причина была, и кто-то её знал.
Вторая: исправник Клягин лежал дома с перегаром и страхом ответственности, а до губернии было сорок вёрст по осенней дороге.
Третья, самая неудобная: Горшков был здесь. Чиновник из палаты, с опытом и, что называется, без семьи в этом уезде. Телятников смотрел на него как на человека, которому можно передать горячий чугун.
Горшков вернулся в постоялый двор и сел у окна с листом бумаги.
Написал сверху: «Стрельников». Под этим, через линию: «кому мешал?»
И задумался.
***
Нотариус Береговой принял его в тот же день, во второй половине. Жил он в доме с флигелем, старом, но крепком, с геранями на подоконнике и бумагами везде, где только можно было положить бумаги.
– Страшное дело, – сказал Береговой, наливая чай через серебряное ситечко. Руки у него не дрожали, но двигались слишком тщательно, как у человека, который следит за собой. – Григорий Лукич был... основательный господин.
– Какого рода были его дела? – спросил Горшков.
– Торговля. Хлеб, скот. Небольшие ссуды.
– Небольшие?
Береговой поставил чайник.
– Ну... по местным меркам. Он не ростовщик, сохрани Господь. Просто помогал иным, кто в стеснении.
– И кто был в стеснении?
Пауза. Береговой взял свою чашку, поднёс к губам, отпил.
– Да разные люди бывали. Земледельцы, мещане... Вот хоть Михаил Авдеевич Бугров – лесопромышленник наш. У него прошлым летом был период трудный. Кажется, Стрельников помогал.
– Кажется?
– Ну, при мне не оформляли.
Горшков записал: «Бугров».
– Кто ещё?
Береговой помолчал чуть дольше, чем следовало.
– Больше не припоминаю.
Горшков посмотрел на него. Береговой смотрел на чашку. В комнате тикали часы на комоде, тяжёлые, с бронзовыми ангелами.
– Благодарю, – сказал Горшков. – Если вспомните – буду у Рябинина.
Уже в дверях он обернулся.
– Андрей Степанович, а документы Стрельников у вас хранил?
Береговой кашлянул.
– Некоторые.
– Завещание?
Небольшая пауза. Совсем небольшая. Но Горшков её услышал.
– Завещание у него было нотариально заверено. В прошлом году.
– Когда именно?
– В марте.
– А до этого?
– Не было завещания.
– Понятно, – сказал Горшков. И вышел.
***
На улице был уже вечер, сырой и серый, какие бывают в средней полосе в октябре. Листья на берёзах вдоль улицы давно облетели. Лавки закрывались. У кабака «Весёлый» стоял мужик с видом глубокой внутренней полемики.
Горшков шёл медленно, думал.
Завещание в марте. Прошлый март, значит, год с небольшим назад. Что-то случилось, что заставило Стрельникова озаботиться завещанием. Болезнь? Угроза? Просто возраст и благоразумие?
Но тут было и другое: нотариус не хотел называть всех должников. Нотариус вообще был человек закрытый, как шкатулка с хорошим замком. Что-то знал, о чём-то помалкивал.
Горшков купил у мальчишки-разносчика пирожок с капустой и дошёл до постоялого двора.
За ужином Акулина Игнатьевна, не спрошенная, сообщила:
– У Стрельникова-то вдова молодая. Евдокия Матвеевна. Третий год в замужестве только.
– Молодая, – повторил Горшков.
– Моложе его лет на двадцать пять. Из Тамбова, говорят. Красивая. Только неласковая какая-то.
Горшков поднял глаза.
– Дети есть?
– От прежней жены трое. Взрослые уж. Сын Павел в Твери служит. Дочери замужем обе.
– А от второй?
– Не нажили.
Горшков аккуратно отложил вилку.
Молодая вдова. Завещание, составленное год назад. И лесопромышленник Бугров, которого нотариус вспомнил с запинкой.
Он взял листок и написал ещё одно имя: «Евдокия Матвеевна».
***
Часть вторая. Живые
На следующий день с утра Горшков пошёл к Бугрову.
Михаил Авдеевич Бугров принял его в конторе при лесопилке. За окном визжала пила, и разговаривать приходилось громко. Бугров был мужчина лет сорока пяти, кряжистый, с рыжей бородой и глазами, привыкшими смотреть прямо. Из тех, с кем легко говорить о деньгах и трудно, о прочем.
– Слышал, слышал, – сказал он, когда Горшков объяснил цель визита. – Ужасное дело. Григорий Лукич был человек порядочный.
– Вы были должны ему?
Бугров не дрогнул.
– Был. Двести рублей, ссуда краткосрочная, в прошлом году. Вернул в мае целиком.
– Есть расписка?
– Найдётся.
– Покажете?
– Без вопросов. – Бугров открыл ящик стола, порылся и положил перед Горшковым бумагу. Написано было ясно, дата стояла, подпись Стрельникова.
Горшков посмотрел. Всё верно. Двести рублей, май, расчёт полный.
– Когда вы последний раз видели Стрельникова?
– В среду. В лавке его, покупал гречку.
– Как он был?
Бугров подумал.
– Озабоченный какой-то. Я спросил: что, Григорий Лукич, нездоровится? Он говорит: нет, дела. А дела какие – не сказал.
– Он часто был озабоченный?
– Нет. Он был... спокойный человек обычно. Уверенный.
Горшков кивнул. Встал.
– Михаил Авдеевич, вы не знаете, у него были враги?
Бугров помолчал. Пила за окном взвизгнула особенно пронзительно и замолчала. Стало неожиданно тихо.
– Прямых врагов не знаю, – сказал он медленно. – Но... слышал краем, что у него с Ляховским нехорошо было.
– Ляховский?
– Помещик. Версты три отсюда, имение «Солонцы». Поиздержался крепко, Стрельников его кредитовал. А потом что-то вышло нехорошо между ними.
– Что именно?
– Вот этого не знаю.
***
«Солонцы» стояли на пригорке, и были когда-то красивы, это чувствовалось в пропорциях дома и в остатках регулярного сада. Но сад давно не стригли, ворота висели криво, а парадное крыльцо рассыхалось.
Помещик Аркадий Семёнович Ляховский встретил Горшкова в гостиной, где из мебели оставались два кресла, круглый стол и китайский экран с облупившейся позолотой.
Ляховскому было лет пятьдесят, но выглядел он старше. Рука при пожатии была сухой и горячей.
– Я слышал о Стрельникове, – сказал он, прежде чем Горшков успел спросить. – Страшно. Кто мог подумать.
– Вы с ним были знакомы.
– Был знаком. Как и все здесь.
– Мне говорили о долге.
Что-то прошло по лицу Ляховского, какая-то тень.
– Был долг. Двенадцать тысяч. Порядочная сумма.
– Вернули?
– Нет ещё. В рассрочку договорились, по пятьсот рублей в квартал. – Он взял со стола трубку, хотя не закурил. Держал в руках. – Стрельников был в этом разумен. Не давил, не грозил.
– А в чём было нехорошо между вами?
Пауза.
– Откуда вы знаете?
– Люди говорят.
Ляховский поднялся. Подошёл к окну. Смотрел на сад.
– В феврале он приходил и говорил, что хочет увеличить выплаты. Мол, обстоятельства изменились, нужны деньги. Я не мог. Разговор вышел неприятный.
– Какого рода?
– Резкий. Я, признаться, наговорил лишнего.
– Что именно?
Ляховский обернулся. Лицо у него было усталое и злое, но честное, Горшков такие лица умел читать.
– Сказал, что его купеческие манеры не для дворянского дома. Что он лезет в дела, которых не понимает. Ну, в этом роде.
– И что он?
– Ушёл. Молча. Это было хуже, чем если бы ответил.
***
Горшков вернулся к Рябинину в четыре. Акулина Игнатьевна сказала, что его ждут.
В комнате для гостей сидела женщина.
Молодая, то есть действительно молодая. Лет двадцати восьми, не больше. Тёмное платье с белым воротником, волосы гладко убраны. Руки сложены на коленях, и в этой позе было что-то скованное, но не робкое. Скорее как у человека, который принял решение идти, но ещё не договорил сам с собой.
– Евдокия Матвеевна Стрельникова, – сказала она.
– Горшков Ефим Андреевич. Присядьте, пожалуйста.
Она уже сидела. Горшков сел напротив.
– Вы ведёте дело о смерти мужа?
– Я провожу предварительные расспросы. Официально дело за исправником.
– Клягин пьёт. – Это было сказано без злости, просто как факт. – Вы умнее его, говорят.
Горшков промолчал.
– Я хочу знать, кто это сделал, – продолжила она. – Не для мести. Просто хочу знать.
– Расскажите о последних днях.
Евдокия Матвеевна помолчала, собираясь.
– В среду муж был беспокоен. Ходил по дому, в конторе что-то смотрел. В четверг утром уехал, сказал, что по делу. Не вернулся к обеду. Я не встревожилась, он иногда задерживался. А в пятницу Прохор Кузьмич пришёл.
– Куда он уехал в четверг?
– Не сказал.
– Он часто уезжал без объяснений?
– Нет.
– Что было до среды? Неделю назад, две?
Она подняла взгляд. Глаза у неё были серые, внимательные.
– Три недели назад получил письмо. Прочитал и убрал. Я спросила, что такое. Он сказал: ничего, не беспокойся.
– Письмо сохранилось?
– Нет. Он сжёг его.
Горшков записал: «письмо, три недели».
– Евдокия Матвеевна, как вы были с мужем?
Она не отвела взгляда.
– Нормально. Не с любви женились, я была бедна, он немолод. Но жили хорошо, по-человечески.
– Ляховский. Вы его знали?
– Видела дважды.
– Береговой?
– Нотариус? Да, несколько раз бывал в доме.
– Ещё кто навещал мужа в последнее время?
Она подумала.
– Был один человек. Приехал в сентябре, из Тамбова. Молодой, приятный. Муж принял его в кабинете, я не слышала разговора. Вечером был задумчив.
– Имя?
– Не назвал при мне. Но я запомнила: у него был вензель на портсигаре. «К.Р.»
Горшков поднял взгляд от бумаги.
– Красивый был портсигар?
– Серебряный. С гравировкой.
***
Часть третья. Письмо
Вечером Горшков сидел в своей комнате и раскладывал по листу то, что знал.
Стрельников. Шестьдесят два года, купец первой гильдии. Три недели назад получил письмо, сжёг. Стал беспокоен. В сентябре принимал человека из Тамбова, «К.Р.» В среду был озабочен. В четверг уехал и не вернулся.
Завещание составлено год назад, в марте. Что изменилось тогда?
Молодая жена из Тамбова. Три недели назад письмо. Человек с тамбовским портсигаром.
Горшков провёл линию на листе.
И ещё. Нотариус Береговой чего-то не договаривал. Не солгал, нет. Но не сказал всего. Это разные вещи.
Он лёг не скоро.
В три ночи за стеной захрапел кто-то из постояльцев. Горшков лежал и думал о серебряном портсигаре.
***
Береговой открыл дверь на второй стук. Был уже одет, хотя было половина восьмого. Увидел Горшкова, и что-то в лице у него сдвинулось.
– Доброе утро, Андрей Степанович. Мне нужно спросить про завещание.
– Я говорил уже...
– Вы сказали, что оно составлено в марте прошлого года. Но не сказали, на кого.
Береговой посмотрел мимо него, на улицу.
– Это конфиденциально.
– Стрельников убит. Его вдова ко мне обращалась. Наследники имеют право знать.
Долгое молчание.
– Зайдите, – сказал Береговой наконец.
В кабинете он открыл шкатулку и достал бумагу.
– Завещание составлено в пользу супруги, Евдокии Матвеевны. Основное имущество: дом, лабаз, капитал в банке.
– Всё?
– Всё. Детям от первого брака по тысяче рублей каждому, отдельным пунктом.
– И когда это изменилось? Что было прежде?
Береговой поднял взгляд.
– Прежде не было ничего. Старой жене при жизни давал, она умерла семь лет назад. Детям помогал. А завещания не было.
– Что произошло в марте?
Нотариус помолчал долго. Потом сказал тихо:
– Он сказал мне, что кое-что узнал. О себе. Не о здоровье, он поправил меня, когда я спросил. Что-то другое. И что хочет, чтобы всё было оформлено правильно.
– Больше ничего?
– Больше ничего.
***
Горшков вышел на улицу и остановился.
Что-то узнал о себе. Не о здоровье.
Он прошёл до церкви и обратно, думая. Потом зашёл к Телятникову.
Урядник был дома, пил чай и смотрел в окно с видом тихого отчаяния.
– Прохор Кузьмич, вы местный?
– Тридцать лет здесь.
– Стрельников. Он всегда здесь жил?
– Нет. Приехал молодым, лет тридцать пять назад. Из Тамбова, кажется.
Горшков сел.
– Из Тамбова.
– Ну да. Он сам иногда вспоминал. Говорил, начинал там с малого.
– А в Тамбове у него кто-то есть?
– Не знаю. Он про родню не говорил. Сирота был, кажется.
Горшков посмотрел в стену.
Тамбов. Жена из Тамбова. Человек с портсигаром из Тамбова.
Что-то он узнал о себе.
***
Он написал запрос в тамбовскую метрическую книгу в тот же день, а пока ждал ответа, делал то, что умел: ходил и спрашивал.
К вечеру картина стала яснее и хуже.
Сосед Стрельникова, отставной поручик Самсонов, видел в четверг утром, как купец садился в дрожки в сторону Малиновки. В Малиновке жил один человек: арендатор мельницы Сафонова, некий Крюков. Только Крюков две недели назад уехал в губернию по делам.
Мельница была пустая.
Пруд при мельнице.
Горшков записал и подчеркнул: «кто знал, что мельница пустая?»
***
Ответ из Тамбова пришёл через четыре дня. За эти четыре дня Горшков успел опросить ещё девятерых человек, дважды съездить на мельницу и один раз, под вечер, долго говорить с Евдокией Матвеевной.
Она была умна. Это он понял ещё при первой встрече. Но теперь понял ещё одно: она чего-то боялась. Не гибели мужа, нет. Чего-то, что могло открыться после.
Ответ из Тамбова подтвердил его предположение.
Григорий Лукич Стрельников, купец, в молодости звался иначе. Григорий Лукин, мещанин. Был женат первым браком. Первый брак был расторгнут по его отъезду без разрешения. Жена первая умерла в 1872 году. Сын от первого брака, Константин Лукин, жив. Проживает в Тамбове.
«К.Р.» на портсигаре.
Но Лукин, а не на «Р».
Горшков сидел с бумагой и думал.
Потом достал другой лист и написал: «Константин Р.» Что если «Р» не первая буква фамилии, а псевдоним? Или по матери?
Или. Или мать вышла замуж.
Он попросил у Телятникова лошадь.
***
Часть четвёртая. Константин
Тамбовский ответ дал фамилию матери: Рогова, Марья Семёновна. Значит, сын, Константин Лукин, взял фамилию отчима или материнскую.
Константин Рогов.
«К.Р.»
Горшков записал это аккуратно и сверху написал: «мотив».
Мотив был прозрачный и некрасивый. Купец Стрельников три недели назад получил письмо. Вероятно, от Константина. Тот объявился, потребовал признания или денег. Отец испугался, составил завещание, чтобы закрыть за собой тылы в пользу новой семьи. В сентябре встретился с сыном лично. Не договорились. В октябре всё кончилось у пруда.
Но вот беда: это была версия. Красивая, логичная, неполная.
Потому что оставался вопрос: как Константин знал про мельницу? Он чужой в этом уезде. Пруд за мельницей не на главной дороге.
Кто-то ему помог.
Горшков перечитал список собеседников.
И понял, что одного человека он до сих пор не спросил о главном.
***
Береговой открыл дверь и, увидев Горшкова, попятился.
– Андрей Степанович, – сказал Горшков спокойно. – Константин Рогов. Вы его знаете.
Нотариус молчал.
– Он приходил к вам. Или писал. Я думаю, что он узнал о завещании. Что его отец переписал всё на молодую жену. И кто-то ему помог это узнать.
– Я не обязан...
– Не обязан, – согласился Горшков. – Но мне нужна правда. А вам, я думаю, спокойная совесть.
Береговой сел. Внезапно, как будто ноги перестали держать. Закрыл лицо руками.
– Он написал мне в сентябре, – сказал он глухо. – Сказал, что он сын Стрельникова. Что отец бросил мать, уехал, стал другим человеком. Что он имеет право знать, что завещано. Я ответил, что не могу, это тайна. Но он... он угрожал. Сказал, что знает про меня кое-что.
– Что именно?
Пауза.
– Семь лет назад я заверил один документ с ошибкой. По недосмотру. Не злому умыслу, но... по тогдашним законам это могло быть основанием для лишения практики. Откуда он узнал, не понимаю.
– И вы сказали ему про завещание.
– Я сказал только... что имение отходит вдове. Не сказал ничего более.
– Но он понял, что с ним не делятся.
Береговой молчал.
– Вы сказали ему про мельницу?
– Нет! – Это было искренне, Горшков слышал. – Нет, про мельницу я ничего не говорил. Я и знать не знал, где Стрельников будет в четверг.
***
Горшков вышел и постоял на крыльце.
Береговой сказал ему про имение. Этого было достаточно, чтобы Константин разъярился. Но где искать самого Константина?
Он уехал из Малых Мытищ после сентябрьской встречи. Где был в четверг? Кто-то должен был его видеть.
Горшков вернулся к Самсонову.
Отставной поручик помнил много и говорил охотно.
– В дрожках с Григорием Лукичом? Был кто-то, да. Молодой, плечистый. В пальто клетчатом. Я не разглядел лица.
– Плечистый, – повторил Горшков.
– Да. Сидел рядом с кучером. Стрельников один был в коляске.
Значит, Константин ждал его не у дома. Либо нанял того же кучера, либо сел по дороге.
– Кучер чей?
– Федьки Чернова. Он держит пару лошадей, возит по найму.
***
Федька Чернов жил на краю слободы. Был молод, испуган и говорил быстро, как человек, которого уже совесть мучила несколько дней.
– Подобрал его за версту от Малиновки. Он сам окликнул. Сказал, что едет к Стрельникову, что договорено. Ну я и взял.
– Он назвался?
– Константином Григорьевичем.
Горшков записал.
– Что было у мельницы?
Чернов сглотнул.
– Стрельников вышел, они пошли к пруду. Я ждал. Долго ждал. Потом Константин Григорьевич вернулся один. Сказал, что Стрельников остался, пойдёт пешком. Я и поехал.
– Ты поверил?
– Я... – Чернов опустил взгляд. – Я побоялся. У него лицо было такое...
– Какое?
– Пустое.
***
Часть пятая. Финал
Константина Рогова взяли через две недели в Рязани, где он снимал комнату по подложному документу.
Горшков не присутствовал при аресте. К тому времени он уже уехал в губернию и подал подробный рапорт, где изложил всё по порядку: письмо, завещание, нотариуса, кучера. Исправник Клягин подписал бумагу с видом человека, обнаружившего, что за него уже всё сделано, и немного этим задетого.
Дело передали в окружной суд.
Береговой получил выговор. Практики не лишился, но долго после потом смотрел в сторону при встречах с людьми.
Евдокия Матвеевна осталась в Малых Мытищах. Лабаз приняла в управление сама, наняла приказчика, дела вела аккуратно. Горшков слышал об этом через год, случайно, от человека, который проезжал через уезд.
***
Последний раз перед отъездом он зашёл к нотариусу. Не по делу. Просто.
– Он знал, что Стрельников его не признает? – спросил Береговой.
– Скорее всего.
– Тогда зачем приходил?
Горшков подумал.
– Может, хотел, чтобы отец хоть раз его увидел. А потом уже стало важно другое.
Береговой кивнул медленно.
– Страшно, когда другое становится важнее.
– Да, – согласился Горшков. – Страшно.
Он взял шинель и вышел. На улице уже лежал снег, первый, нестойкий. Копыта лошади впереди оставляли в нём чёткие следы, и Горшков смотрел на них, пока дрожки не повернули за угол.
Потом поднял воротник и пошёл на постоялый двор собирать вещи.