Под половицей
Тетрадь лежала под половицей, и Даша нашла её случайно: просто доска под ногой провалилась. На обложке было написано одно слово, и это слово было не имя.
«Помню».
Даша стояла посреди чужой комнаты, держала тетрадь двумя руками и не открывала. За окном орал петух. Мама гремела посудой на кухне и что-то говорила по телефону, быстро, почти без пауз, как всегда. Пыль кружилась в полосе света от щели в ставне.
Потом Даша всё-таки открыла.
***
Деревня Крутово стояла в семи километрах от районного центра, и добраться до неё можно было только на машине или пешком через поле. Автобус ходил по вторникам и пятницам, и то не всегда. Бабушка купила здесь дом прошлым летом, сказала: буду огород сажать, буду дышать. Даша тогда покрутила пальцем у виска, но тихо, чтобы не видели.
Теперь бабушка лежала в городской больнице с переломом бедра, а Даша с мамой приехали сюда разбирать вещи. Мама говорила «на пару дней», но это было три дня назад.
Дом был старый. По-настоящему старый, не как бывает в кино, а по-другому: запах сырости и чего-то мышиного, обои в мелкий цветочек, местами отставшие от стены и скрученные в трубочку. В сенях стояли чьи-то галоши, маленькие, детские, хотя никакие дети здесь, судя по всему, не жили лет сорок. У печи, с левой стороны, пол был тёмным, почти чёрным, пятно размером с таз. Даша спросила маму, что это. Мама не подняла глаз от телефона и сказала: «Наверное, чай пролили».
Чулан в углу был с замком. Замок сломан, дужка согнута, как будто кто-то дёрнул сильно и не один раз. Даша заглянула внутрь. Там были пустые банки, старая телогрейка и запах земли.
Половица провалилась на второй день, когда Даша пошла смотреть, есть ли под подоконником книги. Книг не было. Была тетрадь.
***
Обложка была серая, в разводах от сырости, углы обмякли. Даша провела пальцем по слову «Помню» и почувствовала, что чернила вдавлены в картон, буквы продавлены с силой, как будто писали, держа ручку очень крепко.
Она села на подоконник, поджала ноги и открыла первую страницу.
Почерк был косой, с нажимом, буквы крупные и неровные. Кое-где чернила расплылись. Даша прочитала первую строчку вслух, тихо, почти беззвучно, как всегда делала с незнакомым текстом.
«Пишу, потому что если не напишу, сойду с ума или сделаю что-нибудь, о чём потом не смогу забыть».
Даша остановилась.
Потом прочитала ещё раз.
***
Из дневника Агафьи Лукьяновой. Июль 1962 года.
Меня зовут Агафья, и мне тридцать четыре года, и я живу в деревне Крутово всю жизнь, и, наверное, умру здесь тоже. Это не жалоба. Просто факт, как то, что колодец стоит на краю огорода, а не посередине.
Муж мой Пётр уехал на заработки в апреле. Пишет редко, деньги присылает исправно. Детей у нас нет, и, наверное, уже не будет. Это тоже не жалоба.
Пишу я вот зачем. В нашей деревне живёт человек, которого все уважают и которого я теперь боюсь. Имя его писать не стану, пока не стану. Назову его просто: Он.
Он живёт через три дома. У него большой огород, две коровы и внучка Зиночка, которой четырнадцать лет, смешливая, в косах. Все в деревне говорят, что он хозяин, работящий, на него можно положиться. Сено ли привезти, крышу ли починить, поговорить ли по-человечески. Я тоже так думала. До позапрошлой пятницы.
В позапрошлую пятницу я видела то, чего видеть не должна была.
Но об этом я напишу не сейчас. Сначала мне нужно понять: мне поверят, если я расскажу? Или скажут, что баба выдумывает, с жиру бесится, мужа нет дома, вот и мерещится?
Пока просто запишу: я видела. И я помню.
***
Даша закрыла тетрадь.
За окном петух заорал ещё раз, потом замолчал. Мама на кухне смеялась в телефон, короткими вспышками смеха, как кашляла. Жара давила на плечи через рубашку.
«Погоди», — сказала Даша сама себе.
Это была её привычка: разговаривать вслух, когда думала. В школе над ней иногда смеялись, но она не особенно обращала внимание. Сейчас она сидела на подоконнике, смотрела на серую обложку и думала.
Дневник. Старый, лежал под половицей. Написан от руки. Женщина боится какого-то «Его». Видела что-то в пятницу. Что-то плохое.
Даша не умела читать медленно. Буквы сами прыгали в голову, предложения выстраивались быстро, и она часто дочитывала страницу раньше, чем понимала, что уже конец. Но сейчас она специально притормозила. Перечитала вступление ещё раз.
«До позапрошлой пятницы».
Значит, она начала писать через несколько дней после того, как увидела. Не сразу. Ждала. Думала, наверное, рассказывать или нет. Решила записать. Спрятала под полом.
«Зиночка, которой четырнадцать лет».
Даша уставилась на огород за окном. Лопухи у забора, три яблони с мелкими зелёными плодами, за яблонями дорога, за дорогой чужой дом с синими ставнями.
Баба Зина.
Она познакомилась с ней вчера, когда та пришла к калитке и сказала маме: «Вы, значит, Марьи Николаевны родня». Мама сказала да, внучки невестка, так получилось. Баба Зина кивнула, посмотрела на дом долго, не моргая, и ушла, ничего больше не сказав. Рука у неё чуть дрожала, правая, когда она держалась за калитку.
Зиночка, которой четырнадцать.
В тысяча девятьсот шестьдесят втором.
Даша быстро посчитала в уме.
Сейчас бабе Зине было бы... семьдесят восемь.
***
Мама позвала обедать. Даша спрятала тетрадь под матрас, подумала, потом вытащила и засунула за пазуху. Так надёжнее.
На кухне пахло варёной картошкой и луком. Мама уже сидела за столом, телефон лежал рядом экраном вверх. Это означало, что мама была готова разговаривать, но ненадолго.
— Мам, — сказала Даша, садясь. — А кто раньше жил в этом доме?
— Бабушка купила у наследников. Хозяйка умерла давно, ещё в шестидесятых.
— Как её звали?
Мама пожала плечами.
— Не знаю. Агафья какая-то, по-моему. Бабушка говорила. А что?
— Ничего, — сказала Даша. — Просто интересно.
Телефон на столе загорелся, мама взяла его, и разговор закончился.
Даша ела картошку и думала о том, что Агафья «какая-то» умерла в шестидесятых. То есть скоро после того, как начала писать этот дневник. То есть она успела записать что-то важное, спрятала под полом и умерла. И никто за шестьдесят лет не нашёл.
«Погоди», — сказала она себе снова, уже внутри, беззвучно.
Может, не «никто не нашёл». Может, «никто не искал».
Или: «Тот, кто искал, не нашёл».
***
После обеда мама легла отдыхать. Даша вышла на крыльцо, зажмурилась от солнца. Жара стояла плотная, деревенская, с запахом нагретой земли и где-то далеко, со стороны фермы, навозом. Стрекотали кузнечики. За огородом прокатил трактор, взбив облако пыли, и пыль долго оседала на лопухи.
Деревня казалась пустой. Но не была пустой. Просто днём все сидели по домам.
Даша достала тетрадь и открыла на следующей записи.
***
Из дневника Агафьи Лукьяновой. Август 1962 года.
Прошло больше месяца, а я всё не решалась написать главное. Наверное, думала: напишу, и оно станет настоящим. Пока не написала, можно ещё убедить себя, что ошиблась, что темно было, что показалось.
Но не показалось.
Расскажу сначала о Фёдоре Кузьмиче.
Фёдор Кузьмич приехал к нам в деревню весной шестьдесят первого. Говорили, что из Тамбова, что раньше работал на заводе, что родни здесь нет, просто решил осесть. Мужик он был молчаливый, работящий, огород держал в порядке, на сходках не выступал, но слушал внимательно. Мне он не нравился с первого взгляда, но это не аргумент, я понимаю. Многие люди не нравятся с первого взгляда, а потом оказываются хорошими.
Он жил один. Иногда выпивал, но без безобразий. В июне поругался с Он, из-за межи, кажется, или из-за воды из колодца. Точно не знаю. Видела их во дворе, стоят, говорят тихо, но по лицам понятно: не мирятся.
В пятницу двадцатого июля я возвращалась от Настасьи Ворониной поздно. Часов в десять, уже темнело. Шла через огороды, тропинкой, потому что так короче. Небо было тёмно-синее, с облаками, луна то выходила, то пряталась. Пахло мокрой землёй, недавно прошёл дождь. Под сапогами чавкало.
Я шла мимо Фёдорова огорода и услышала голоса. Негромко. Двое. Я остановилась, потому что один голос узнала сразу.
Он.
Я присела за кустами смородины. Не из любопытства. Просто инстинкт какой-то. Что-то было неправильно в этих голосах, в этом времени, в этом месте.
Луна вышла из-за облака на секунду.
Мне хватило.
Фёдор Кузьмич лежал на земле. Он стоял над ним и держал в руке что-то тёмное, длинное. Потом луна снова спряталась.
Я не побежала. Не знаю почему. Просто стояла, не дышала, слушала. Он постоял немного. Потом ушёл. Шаги по мокрой земле, тяжёлые, неторопливые.
Я ждала ещё долго, наверное, четверть часа. Потом подошла.
Фёдор Кузьмич лежал неподвижно. Я позвала его тихо. Потом не тихо.
Он не ответил.
Я побежала домой. Заперлась. Сидела до рассвета.
А утром сказали: Фёдор Кузьмич уехал. Вот так. Уехал ночью, собрал вещи. Никто не удивился. Жил один, родни нет, долго ли собраться.
И никто ничего больше не спросил.
***
Даша опустила тетрадь на колени.
Руки были холодными, хотя жара никуда не делась. Кузнечики стрекотали. Трактора уже не было слышно.
«Он стоял над ним и держал в руке что-то тёмное, длинное».
Фёдор Кузьмич не уехал.
Это было понятно сразу, как только Даша дочитала. Уехал ночью, один, без предупреждения. После ссоры. И больше никто не видел.
Она посмотрела на тёмное пятно у печи. Через приоткрытую дверь оно было видно отсюда, с крыльца. Тёмное, почти чёрное, размером с таз.
«Наверное, чай пролили», — сказала мама.
Даша медленно выдохнула.
Имя. Агафья не написала имя. Написала «Он». Но написала: через три дома. Большой огород, две коровы. Внучка Зиночка.
Три дома от этого дома, если считать по улице, стоял дом с синими ставнями.
Там жила баба Зина.
***
Скрипнула калитка.
Даша подняла голову.
Баба Зина стояла у забора и смотрела на дом. Не на Дашу. На окно комнаты, где под матрасом лежало то место, куда Даша только что засунула тетрадь. То есть на окно той комнаты, где Даша нашла тетрадь.
Стояла неподвижно. Правая рука держалась за штакетину.
Даша не двигалась.
Потом баба Зина медленно повернула голову и посмотрела прямо на Дашу.
Несколько секунд они смотрели друг на друга молча.
Потом баба Зина отпустила штакетину и пошла обратно по дороге, медленно, не оглядываясь.
Тетрадь жгла бок через ткань рубашки.
***
Вечером, когда мама уснула, Даша открыла последнюю страницу, которую успела написать Агафья.
Там было всего несколько строк. Почерк изменился, буквы стали мельче и наклонились сильнее вправо.
Сентябрь 1962 года.
Он знает, что я видела. Не знаю как, но знает. Сегодня остановился у колодца и смотрел на мои окна долго. Просто стоял и смотрел.
Если с мной что-то случится, пусть тот, кто найдёт эту тетрадь, знает: его зовут.
На этом запись обрывалась.
Имя было написано. Одно слово, одна строчка. Но страница была вырвана.
Аккуратно, почти по линии.
Даша долго смотрела на рваный край.
Потом легла, натянула одеяло до подбородка и долго слушала, как за окном стрекочут кузнечики и где-то далеко, на краю деревни, лает собака.
Она не вырывала эту страницу.
А значит, кто-то другой читал этот дневник до неё.