Сначала он никак не мог понять, почему взрослые его не слышат – ведь он так громко говорит, даже кричит! Глухие они, что ли? Потом догадался, что они просто не умеют слышать его беззвучную речь. Вернее, умеют, но не осознают. Потом оказалось, что внутреннее сияние может видеть только шаман. Это многое объясняло – сам Кикану прекрасно видел сияния, даже собственное. У остальных в сиянии присутствовали все цвета радуги, а у Кикану – только красные, фиолетовые и желтые оттенки, некоторые же участки и вовсе оставались черными. Конечно, он мог видеть только сияние тела, не головы, но предполагал, что там так же.
Кикану боялся, что шаману не понравится его внутреннее сияние, настолько непохожее на прочие, и стал пытаться изменить цвета, добавив зеленые и синие оттенки. Не сразу, но у него стало получаться. Правда, при этом тело Кикану покидал тот внутренний жар, который позволял ему ходить полуголым даже в мороз. Мальчик сильно мерз, но не сдавался, и постепенно так навострился, что мог удерживать «правильные» цвета, пока горит ароматическая палочка. Самая короткая, но хоть что-то! И все равно, визит к шаману его пугал. Но все обошлось. Шаман сказал Манье:
– Нормальное сияние. Еще не совсем оформилось, правда. Есть кое-какие сбои и разрывы, но я поправил, так что все будет хорошо.
Но Манья видела, что с Кикану совсем не хорошо: он сильно побледнел и дрожал. Манья обняла мальчика – боги, да он совсем ледяной! Она хотела отвести Кикану к знахарке, но он воспротивился и упорно тянул ее в сторону дома. Добравшись до лежанки, Кикану сразу лег, а Манья укрыла его всем шкурами и одеялами, что у них были. Но через некоторое время мальчик вылез из-под наваленной на него горы и радостно запрыгал перед Маньей, показывая, что пришел в себя. Она потрогала его лоб – и правда, горячий, как обычно. И руки горячие, и ноги – слава богам! Манья говорила знахарке об этой особенности Какано, но та отмахнулась: ничего страшного, так бывает. Просто у него протоки Силы хорошо развиты.
Манья успокоилась, а Кикану – нет. Он с трудом дождался ночи, тихонько пролез в закуток, где Манья хранила лекарственные травы и отвары, понюхал и попробовал все. Одна сухая травка ему понравилась, но ее было очень мало. Тогда Кикану, как был – голый, вышел наружу и тихонько свистнул – примчались собаки, он дал им понюхать травку и приказал искать. Собаки ринулись в ночную степь, а Кикану бежал с ними наравне, не отставая. В мерцающих лучах Луны глаза мальчика светились, как два красных огонька.
Наконец, собаки привели Кикану на берег небольшой речушки. Он опустился на четвереньки и стал сам принюхиваться к траве – нашел нужное растение и принялся срывать его листья зубами и есть. Это продолжалось довольно долго. Наконец, Кикану перестал жевать листья и замер, стоя на четвереньках. Через какое-то время у него изо рта пошла обильная пена, а потом и вовсе вырвало темной кровью. Откашлявшись, Кикану вошел в ледяную воду речушки, которая в самом глубоком месте доставала ему лишь до пояса, и лег на дно. Отлежавшись, он вылез на берег, и свет Луны высветил на его мокром теле множество странных рисунков, словно бы сделанных золотом. Только одно место на спине не светилось – там был след от давно зажившего ожога. Кикану отряхнулся, как пес, и побежал обратно, собаки неслись за ним.
Утром он выглядел как обычно, и Манья разрешила мальчику пойти в главное стойбище, чтобы поиграть с друзьями: дети приняли как данность то, что Кикану не говорит, и прекрасно умели его понимать. Главным другом Кикану была Лунья – племянница Тао, очень красивая и вечно печальная девочка, которую умел развлечь лишь Кикану.
…
Прошло семь лет. Кикану превратился в сильного, ловкого и очень красивого подростка: его черные волосы вились крупными кольцами, а некогда круглые глаза стали более раскосыми. Он быстро бегал, хорошо ездил верхом и метко стрелял. И внезапно заговорил, что привело в радостное изумление родителей, которые уже и не чаяли услышать от него хоть одно разумное слово. Но были еще изменения, которые Кикану скрывал ото всех. Во-первых, он теперь умел двигаться так быстро, что практически исчезал из виду смотрящего, проявляясь совсем в другом месте. Во-вторых, его зрение и слух необычайно обострились. И, наконец, он мог поджечь сухую траву, пустив в нее из указательного пальца маленькую молнию. Все животные повиновались ему – кроме кошек, которые при виде Кикану по-прежнему шипели, показывая клыки и прижимая уши. Если никого поблизости не было, Кикану так же шипел им в ответ, а в его черных глазах вспыхивали красные искры.
Лунья теперь предпочитала приходить к Кикану – им никогда не надоедало проводить время вместе, и Манья посматривала на парочку с умилением, вспоминая их с Тао общую юность. Лунья помогала Манье по хозяйству, научилась вязать крючком обереги, с удовольствием слушала песни Тао, а когда пела Манья – подпевала. Однажды вечером, когда вся семья сидела около костра, над которым запекалась тушка крупного зайца, Тао не выдержал и спросил, глядя на парочку:
– Когда же мы вас поженим, дети?
Лунья вспыхнула, вскочила и убежала в степь, Кикану – за ней. А Манья легонько ударила мужа по плечу:
– Несносный! Кто тебя за язык тянул?
Кикану нашел Лунью в самой гуще высокой травы. Посадил к себе на колени, обнял, стал целовать:
– Не плачь, ласточка моя! Что такого отец сказал-то? Конечно, мы с тобой поженимся, когда придет время!
Лунья расстроенно помотала головой:
– Ничего у нас не получится…
– Почему это?!
Лунья подняла голову и посмотрела Кикану прямо в глаза:
– Потому что я знаю, кто ты. Всегда знала, даже когда ты не разговаривал.
– Ты знаешь, кто я?!
– И все равно тебя люблю. Что тут поделаешь! Но главное, что скоро об этом узнают все. И что тогда?
Пока Лунья говорила, Кикану все больше бледнел: руки его сделались ледяными, а волосы заиндевели. Огромным усилием воли он разогрел себя до обычного состояния и тихо спросил:
– Как скоро?
– Точно не вижу, но, наверно, полгода у нас есть.
– Если мне придется отсюда уйти, я заберу тебя с собой.
– Ты сам не знаешь, возможно ли это. Хочешь, овладей мною прямо сейчас, пока ты еще тот, кого я знаю. Вдруг тебе новому я буду не нужна?
– Ты будешь мне нужна всегда. Но не станем нарушать правила: мы еще слишком молоды для брака. К тому же я не знаю свое истинное имя. Сделаем так – обручимся кровью. Мне придется причинить тебе боль, прости!
– Не важно, я согласна. Давай!
Кикану достал нож и разрезал крест-накрест сначала свою ладонь, потом ладонь Луньи. Они тесно прижали ладони, а когда разъяли, тут же слизали кровь и поцеловались окровавленными губами. Кикану поднял голову к небу и закричал в полный голос:
– Перед всеми богами и демонами этого мира объявляю тебя, Лунья, своей невестой! Клянусь беречь тебя, защищать и любить вечно! И даже смерть не разлучит нас!
И Лунья тихо повторила:
– Перед всеми богами и демонами этого мира объявляю тебя, Кикану, своим женихом. Клянусь беречь тебя, защищать и любить вечно. И даже смерть не разлучит нас.
Кикану и сам чувствовал, что грядут перемены. Ему все труднее удавалось сдерживать бурлящую внутри Силу и не допускать проявления на коже золотых узоров. Еще немного – Сила вырвется наружу, и его истинная сущность раскроется. Но случилось это гораздо раньше, чем они с Луньей надеялись. Через неделю начался праздник Осенних богов, на который съехались соседние племена. Должны были состояться скачки, и Кикану захотелось принять в них участие. Родительские лошади не годились, тогда он заявил, что возьмет любую необъезженную лошадь и победит.
Посмотреть на это зрелище собралось много народу, пришел даже Черный шаман – старейший из собратьев, которого давно не видели ни на каких сборищах. Он с интересом смотрел, как бесстрашно подошел Кикану к разъяренному вороному жеребцу, которого с трудом удерживали двое взрослых мужчин. И чем ближе он подходил, тем больше успокаивался жеребец, и, наконец, совсем замер. Кикану погладил его по морде, что-то прошептал в ухо, а потом легко взлетел на спину неоседланного коня и сделал пару кругов перед зрителями – конь слушался его беспрекословно.
Черный шаман прищурился, потом властным жестом подозвал Кикану:
– Эй, молодец, подойди-ка ко мне!
Кикану спешился и пошел к шаману, но вдруг остановился.
– Ближе подойди! – велел шаман. – Или ты меня боишься?
– С какой стати я должен тебя бояться! – гордо сказал Кикану, но не сдвинулся с места. Тем временем к месту действия подошло еще несколько шаманов, которые окружили Кикану, не рискуя, впрочем, сильно приближаться. Черный шаман взмахнул рукой, словно бросая аркан, и Кикану дернулся, опутанный невидимой веревкой, которая потащила его к Черному шаману.
– Что случилось, шаман? – спросил вождь. – Что не так с этим мальчиком?
– С мальчиком? – усмехнулся Черный шаман. – С демоном, хочешь ты сказать? С каких это пор у вас демоны принимают участие в скачках?
Вождь с ужасом смотрел на Кикану, который корчился в невидимых путах, пытаясь освободиться: все мускулы были напряжены, вены налились кровью, золотой рисунок проступил на всем теле, а глаза горели красным огнем.
– Кикану, мальчик мой! – бормотала потрясенная Манья, а Тао вторил ей:
– Сынок, как же так…
Лунья молчала, с отчаяньем глядя на Кикану, по щекам ее текли слезы.
Черный шаман подошел совсем близко к Кикану и положил руку ему на голову – Кикану зарычал и весь вдруг вспыхнул золотым пламенем. Шаман развернул его спиной и разорвал одежду:
– Где же твои крылья? Кто-то их выжег… Интересно! Откуда он у вас взялся? Давно он тут?
Вождь ответил шаману.
– Так вот оно что, – задумчиво протянул шаман. – Четырнадцать лет, кто бы мог подумать. Вождь, прикажите людям уйти подальше. И сами удалитесь. Может быть опасно.
Народ стал медленно расходиться, оглядываясь на шаманский круг, внутри которого на коленях стоял Кикану. Лунья никуда не пошла и бесстрашно смотрела на Черного шамана.
– Уходи, девочка, – мягко сказал шаман. – Незачем тебе на это смотреть.
– Я не уйду, потому что люблю его. Он мой жених. И я давно знаю, кто он.
Услышав слова Луньи, Кикану с огромным усилием поднялся, разорвал невидимые веревки, задрал голову к небу и закричал таким страшным голосом, переходящим в визг, что у всех слышавших заложило уши:
– Ааааааааааааааааааиииииииииииииииийооооооооооооооооооооиииии!
С неба шарахнуло молнией, и Кикану исчез. Шаман в раздражении бросил наземь свой бубен:
– Вырвался все-таки! Ладно, еще посмотрим, что с тобой сделают твои родичи. Не зря ж тебе крылья выжгли...
Продолжение следует.