Тьма всего лишь родная сестра Света…
Тай Зао возвращался домой с охоты. Добычи было много, и он предвкушал, как Манья станет его хвалить: два зайца, куропатка и три большие вяленые рыбины, выменянные у рыбаков на вторую куропатку. Тао прошелся по берегу моря и собрал немного мелких ракушек и камешков с дырочками – для жены, она вплетала их в свое вязанье. Еще подобрал парочку больших коряг, выброшенных волнами – если это плотное дерево как следует просушить, оно будет долго гореть, отдавая тепло. Он обернул разлапистые коряги длинными лентами водорослей, которые тоже пригодятся в хозяйстве, и запихнул в два мешка, приладив их к седлу. На обратной дороге он наткнулся на кустики морского винограда и срезал их ножом, а потом заметил белеющую в траве россыпь грибов эринги, которыми заполнил еще один мешок.
Тао понимал, что ему просто повезло – обычно он упускал свою удачу. Тао был плохо приспособлен к хозяйственным делам, поэтому часто огорчал Манью, которая беззлобно ругала его косоруким, и сама исправляла все огрехи. Тао был не слишком силен и плохо стрелял из лука, к тому же отличался мечтательностью и рассеянностью, но Манья любила его всем сердцем, а он просто обожал свою красавицу-жену, которая, казалось, ничуть не постарела за те двадцать лет, что они провели вместе.
Манья была дочерью вождя племени, а Тао происходил из такой бедной семьи, что собрать выкуп нечего было и думать. К тому же вождь собирался выдать дочь замуж в соседнее племя. Поэтому шестнадцатилетние Манья и Тао сбежали в степь, где провели месяц, а когда похолодало, вернулись с повинной. Вождю ничего не оставалось, как признать их брак, но видеть блудную дочь он больше не желал, так что пришлось молодым покинуть племя и поселиться на отшибе. Но кое-какое приданое вождь все-таки дочери выделил. Постепенно они обросли хозяйством: завели кур, двух лошадей, пару собак и небольшое стадо коз во главе с воинственным козлом, который выполнял сторожевые обязанности лучше любой собаки: не боялся волков, а однажды даже сбил рогами и затоптал копытами орла, который пытался унести курицу.
Манья вычесывала козью шерсть, пряла ее и потом вязала деревянным крючком пояса, налобные повязки, носки и рукавицы, которые меняла в племени на разные нужные в хозяйстве вещи. Шерсть у коз была разная: белая, черная, рыжая и серая, так что получалось очень красиво и нарядно, к тому же Манья умела соком ягод красить белую шерсть в красный цвет. За вязаньем она часто пела, и Тао забывал обо всем, слушая ее сильный и чистый голос и любуясь неторопливыми движениями ее тонких пальцев, а иногда принимался расчесывать густые и длинные волосы Маньи, заплетая их в множество косичек.
Жалела ли Манья о том, что связала свою судьбу с Тао? Ведь он был, казалось, таким никчемным мужем! Нет, не жалела. И не обращала внимания на злословье сестер: кулемошный, растяпистый, ни два – ни полтора; ни пришей – ни пристегни! Даже ребенка не смог заделать! Смог-то он смог, но ребенок не выжил, а больше у Тао и Маньи не получалось, как они не старались. Но они смирились: значит, такова воля богов. Тао и Манья любили друг друга настолько нежно и трепетно, словно были последними возлюбленными этого мира, и страсть их не угасла за двадцать лет.
Тао тоже был красив – красотой тонкой и изысканной, которую его соплеменники не понимали, считая красавцами ражих черноволосых здоровяков. А у Тао были светлые волосы, зеленые глаза, бледная кожа и изящное телосложение. Манья же считала, что краше Тао во всем мире никого нет. К тому же у него был один особый талант – он-то в свое время и зачаровал юную Манью.
Если бы Тао знал, что такое поэзия, то называл бы себя поэтом, но таких слов и понятий в его мире не существовало, зато было прозвание «халапса», которое давали рассказчикам историй-ульгэров. Халапсы бродили по степи от одного племени к другому, чем и зарабатывали на жизнь. Ульгэры бывали разные: о предках и битвах, о любви и изменах, о демонах и духах. Но за те ульгэры, что сочинял Тао, ему никто и сухой лепешки бы не дал, потому что вряд ли бы понял – да вовсе и не ульгэры это были! Но Манья понимала. Тао был очень чувствителен к красоте мира – ее он и воспевал. Слова приходили к нему сами, и он не всегда даже понимал их значение. Иногда Тао пел, когда Манья вязала, тогда она обязательно добавляла к узору красную нить, и эти пояса и налобные повязки ценились особенно высоко, потому что исцеляли носивших их от разных хворей.
Вот и сейчас Тао вел под уздцы нагруженную лошадь и пел. Вернее, произносил нараспев слова, которые словно цветы расцветали у него в голове: "Белая птица гнезда не совьет, лодка не выйдет в море. Что за сражение в небе идет? На радость нам иль на горе? Темные крылья коснулись земли, светлые крылья – ввысь вознесли…"
Пока Тао пел, в небесах, казалось, и в самом деле происходило сражение: вдалеке сверкали молнии, но грома не было слышно. Одна из молний ударила совсем близко, но так же беззвучно. Вдруг лошадь остановилась и заржала, ударяя копытом.
– Что случилось? – спросил Тао, оглядываясь. – Волки?
Но никаких волков не было видно. Лошадь фыркала и мотала головой, словно кивала: да вон там, погляди, не видишь, что ли? Тао присмотрелся и правда увидел, как что-то маленькое шебаршится в траве. Он осторожно приблизился, недоумевая: волчонок, что ли? Или раненая куропатка? Но это оказался… ребенок! Маленький чумазый ребенок в черной рубашечке. Тао не слишком разбирался в младенцах, но у одной из сестер Маньи как раз был такой двухлетний карапуз. Тао огляделся по сторонам: откуда он тут взялся? Поблизости не было никакого жилья, и, насколько Тао мог судить, давно никто не проезжал. С неба свалился, что ли?
– Эй, приятель! – сказал он, присев на корточки. – Ты чей?
Понятно, что малыш не ответил – он таращился на Тао круглыми черными глазенками и сосал большой палец.
– Голодный? Что ж мне с тобой делать-то? Ладно, пойдем со мной!
Тао взял малыша на руки, тот оказался неожиданно горячим, хотя уже вечерело и было довольно прохладно. Тао приподнял рубашонку – ага, мальчик! Вернулся к лошади и дал ей понюхать младенца – та пряла ушами и фыркала.
– Что скажешь? – спросил Тао. – Хороший грибок нам попался?
Тао прибавил шагу и скоро оказался дома. Манья, увидев ребенка, всплеснула руками:
– О, боги! Где ты его взял?
– Нашел в траве, как гриб. Давай так и будем его звать – Эринги?
– Ну уж нет! Что это за имя для ребенка? К тому же он вовсе на эринги и не похож – смотри, какой смуглый! И волосики черные. А глазки – как ягоды черники.
– Тогда назовем его Кикану – ягодка!
– Хорошее имя. Надо сделать для него колыбель.
Манья выкупала ребенка в отваре лекарственных трав, напоила козьим молоком и уложила спать в большую корзину, а сама уселась шить для него одежонку. Черное платьице она постирала, а когда оно высохло, спрятала в сундучок вместе с отрезанным локоном черных волос – ребенка пришлось остричь, потому что его волосы, слишком густые для такого маленького ребенка, свалялись.
Через пару дней Манья и Тао отправились в главное стойбище – хотя они и жили на отшибе, все же подчинялись законам племени: ребенка надо было показать вождю, знахарке и шаману. Вождь с удивлением оглядел младенца: он ничего не слышал о пропаже ребенка. Сказал, что еще поспрашивает в соседних племенах, а если в течение лунного месяца никто не откликнется, они могут считать мальчика своим. Знахарка внимательно осмотрела малыша: здоровенький, хотя и не очень упитанный, немножко исцарапанный, а вот на спинке странное пятно – Манья и Тао сразу его заметили и не могли понять, что это: похоже на след тавра, только бесформенный. Знахарка подтвердила, что это ожог, и дала Манье пучок трав для отвара, а также специальную мазь. Малыш знахарку не боялся и позволял ей себя осматривать, только кряхтел.
Манья сказала знахарке, что они хотят показать Кикану шаману, но побаиваются – шаман был очень строгим, так что под его горячую руку лучше и не попадаться, а то будешь потом чесаться неделю! Сам вождь его побаивался.
– Да не ходите! Он с утра был не в духе. Зачем вам к нему? – спросила знахарка.
– Узнать, все ли в порядке с внутренним светом Кикану!
Знахарка махнула рукой:
– Сейчас это бесполезно! Очень маленький. Раньше семи лет ничего определенного сказать невозможно.
Манья с Тао обрадовались и вернулись домой. Лунный месяц прошел, никто ребенка не искал. Малыш потихоньку рос, радуя и забавляя родителей. Кикану очень смешно пытался ходить: стоило поставить его и отпустить, как мальчик стремглав несся вперед, задрав голову вверх, быстро перебирая ножками и махая ручками. Тут же он и падал, но не плакал, а словно удивлялся: бровки поднимались ко лбу, а нижняя губа выпячивалась: «Что такое? Почему упал?» – было так и написано на его физиономии. Но постепенно научился и ходить, и бегать, не падая.
Через некоторое время Манья опять забеспокоилась: мальчик не говорил! Он все прекрасно слышал и понимал, но единственные звуки, что родители от него слышали, были звуки смеха и плача, а еще восклицание: «Оух!», которое могло выражать самые разнообразные чувства, от удивления до испуга. Правда, и плакал, и пугался Кикану очень редко. С собаками он моментально подружился, и они теперь сопровождали его, куда бы не пошел. Козы его интересовали, а козла он немного побаивался. Зато был без ума от кур и постоянно гонялся за ними, пытаясь поймать. Иногда Тао ловил для него какую-нибудь курицу – Кикану обнимал ее, гладил перышки, что-то беззвучно бормотал, а курица постепенно впадала в транс.
Когда Манья снова повела мальчика к знахарке, она хотела заодно взять котенка для Кикану, но ни одного поймать не удалось: кошки были вполне дружелюбными и домашними, но каждая встречала маленького Кикану шипением и в руки не давалась. Знахарка же опять не нашла у мальчика никаких отклонений: говорить он явно мог, но не хотел.
– Мальчики – они такие, – сказала знахарка. – Ленятся говорить. Подождите, еще заболтает вас.
Но Кикану так и не заговорил, прекрасно общаясь с помощью мимики и жестов. Когда мальчику исполнилось семь, Манья решилась показать его шаману – а вдруг тот чем поможет? Проверит внутреннее сияние, что-нибудь исправит, и Кикану заговорит? Услышав разговоры о шамане, Кикану насторожился. На самом деле он понимал гораздо больше, чем могли предположить взрослые: Кикану давно знал, что отличается от людей, среди которых живет. Очень сильно отличается!
Продолжение следует.